Любава была выдернута из своих раздумий негромким звуком сдерживаемой рвоты — одна из девок всё-таки не стерпела и, сглотнув подкатившую тошноту, виновато опустила глаза, заметив на себе едкий взгляд хозяйки.
— Милка, ты чего? — беспокойным шёпотом её одёрнула подружка. Та, омыв лицо водицей вновь, принялась за свою работу. Только Любава теперь не сводила своего пристального взора с неё, буравя ту, казалось, насквозь.
Вскоре бледная кожа Любавы была вновь чиста — порозовевшая и распаренная, она приятно пахла, а волосы, выполощенные несколько раз и высушенные посконницами, были заплетены в тугую косу. Когда в предбаннике девки суетливо крутились вокруг своей молодой хозяйки, обряжая её в чистые рубахи, Любава повела носом принюхиваясь и брезгливо сморщила свой маленький нос.
— От кого это смердит?! — возле Милки задержалась. — Мерзость. Словно в скорняжной слободе была, — тихонько процедила не сводя с той своих ледяных глаз. — Как посмела?! Начинайте всё заново — эта дрянь меня своими руками трогала.
Милка взор растерянный потупила, в сторону отошла. Девки исподлобья переглянулись, но послушно принялись ту вновь раздевать, затапливать каменку, таскать колодезную воду.
— Чистая ведь, — забурчала Милка, занося в баню полную бадейку. — Только воду изводить.
— Тссс, — шикнул кто-то на неё.
Только молодая хозяйка уже услышала. А Милка взвизгнула, когда черпалом получила по спине.
— Ах, ты дрянь такая! Перечить удумала, — залютовала Любава.
Колотила ту Любава нещадно, куда придётся: по рукам, по плечам, по спине. А бедняжка голову прикрыла в угол загнанная, вскрикнула, верно удар по пальцам пришёлся, к груди ладони прижала, да по лицу и получила, что упала от удара на четвереньки. Рядом и черпало грякнулось — Любава швырнула его, совершенно потеряв к девке интерес.
— Ещё кто-то желает? — зырит на остальных с высокомерием, с одного раскрасневшегося лица на другое свой ярый взгляд переводит.
— Виновата, — еле слышно проговорила Милка поднимаясь с колен, а из носа кровь хлещет на белоснежную сорочицу. — Помилуй, хозяюшка, — виновата.
— Что?! Виновата, говоришь?! Прочь пошла, — с пренебрежением, обратилась к окровавленной девке. — Иди свои пожитки собирай.
— Зачем? — в миг у сенной разум прояснился, а руки дрожат — не уж-то продать решила?
— Мы тебе с матушкой мужа сыскали. Давно уж. Сказать кого? Догадайся! — просветлела очами и звонко в ладоши захлопала, подпрыгивая на месте, — за Некраса, скорняка. Вы с ним одна пара!
— Любава, хозяюшка, смилуйся надо мной, — руки к той протянула и вниз упала. — Так он же пентюх (толстый и потный), к тому же и брыдлый (вонючий).
— А тебе в самый раз будет, — отрезала, в миг опять надменностью образившись. — Ты верно со стола Военега пирогов переела, смотрю раздобрела, да и обнаглела в край! Иди, приданное своё собирай! Уберите её с моих глаз, — лениво рукой на ту махнула, не имея к той милости.
Её, когда-то милые, подруги волоком тащат, не смея хозяйке своей перечить. Та верещит, пощады просит. Только не было у Любавы такого порядка, чтоб прощать. Не было в её сердце ни милости, ни сострадания.
Ещё с годину (час) Любава в бане пропадала. Умаялась. Кваску на ржаной муке выпила да и к матери своей направилась. Звеня своими усерязями, поднялась по высокой лестнице в хоромы. А та в светлице, как обычно сидела вышивку золотой нитью творила. Перед ней Милка на коленях стоит, узелок в руках теребит, милости для себя просит. Выпросит ли?
— Смотрю, удумала ты, слово какое мне сказать? — говорит Неждана ладно, что шёлковые нити, которые в узор ложатся ровно и гладко.
— Матушка, так это только за то, что она больно покладиста в опочивальне мужа твоего, — Любава уселась рядом с боярыней, Милку проедом оглядывая. — У неё голосок прорезался от того, что он подарками её одарить вчера соизволил— ленту алую, да пряник в шёлковом платочке, — собрала видно сплетни, для этого и в бане задержалась.