— Покажи, — с интересом Неждана на узелок взглянула, а та его к себе прижала — не даёт.
Только бабы-то посильнее девицы будут. Пальцы тонкие разжали, да и все её скудные пожитки на пол вывернули. Боярыня рамку в сторону отложила, носком бархатных сапожек от себя вещицы Милки отпихивает. А вскоре и платочек шёлковый двумя своими пальцами изнеженными взяла — ключница передала. Узнала его Неждана — сама вышивала, каждый стежок с любовью укладывала, каждый оберег с заговором наносила. Ножницы взяла да и искромсала на мелкие кусочки.
Милка губы кусает, по полу дубовому на коленях возится, все лоскуточки собрала в кулачках сжала.
— Всё ли готово? — поинтересовалась Неждана у ключницы.
— Матушка, волхв сказал, завтра по утру на капище их ждать будет, — отчиталась ключница.
— А Некрас? Доволен ли?
— Доволен. Он как злотники увидел, так и сам не хуже их засиял.
— Позволь, Неждана Златовна, мне боярина дождаться? У меня есть что сказать ему.
— Уберите её, в хлеву пусть ночует! — слушать не хотела.
— Я от Военега понесла, уж третья луна сменилась! — запричитала, когда ту под локти подхватили.
Неждана со скучающим видом на рамку взор уронила, вновь за вышивку принялась, поразмыслила над узором, задержав иглу в воздухе и, воткнув ту в натянутую ткань, сыкнула, отдёрнув руку и втянув в себя воздух сквозь сомкнутые зубы. Недовольно осмотрела кровавую каплю проявившуюся на белоснежном шёлке.
— Ты верно забыла, что я боярская вдова, и не малым здесь владею, а моя вотчина побольше мужнинной будет?! — сделала паузу, давая сенной время понять, к чему та клонит. — Ты верно запамятовала, кто после боярина закон здесь чини́т? Правильно, — масленно льёт речью, — я. А над теремом и вовсе полностью я властвую! Мой супруг тешился с тобой до тех пор, пока я ему это позволяла, — по одному её взгляду ключница засуетились и по её указу почти сразу кувшин горячего отвара принесли. Ключница к Милке подступила, на ходу снадобье отливая в канопку (кружка). — И про то, что обрюхатилась, тоже знаю. Ты это что, удумала мне робычича в хоромы пустить?
— Пей, голу́ба, — уговаривающе произнесла ключница, поднося к губам Милки канопку.
— Яду мне дать хочешь? — прошипела девка, лицо отворачивая.
— С чего это ты взяла, яблонька стройная? Травки это, — словно удивилась, такому наговору. — Для того, чтоб спокойнее была, чтоб сама себе не навредила. А замуж все равно тебя отдадут, так чего же ты будешь тут переживать, маяться, — та слушала уветливую бабу и глотала. — Вот плод свой уронишь и на любомир пойдёшь.
— Как — уроню? — обомлела, подбородком трясёт, в пустую канопку заглядывает.
— Пей, пей. Ещё нужно, чтоб наверняка!
Милка в лице переменилась, с места схватилась, к сеням метнулась, да бежать к лестнице. Два дворовых мужика ей на отды́хе (лестничный пролёт) дорогу преградили, ту обратно в светлицу впихнули. А у девицы сердце в груди трепыхает, словно горлица в клети— вырваться хочет. Взглядом безумным мечется. Схватили её руками крепкими, голову зажали. В рот зелье заливают. А та плюётся, хрипит да давится, но всё же выпила — заставили. Сидит, горло трёт, в глазах плывёт, а Неждана мягким говором томит, словно елей (масло) в уши льёт.
— Данку помнишь, а Снежку, Ладу… Весту… Грудку? Кто в бане упрел, кто грибов поганых съел, а весной Луша утопилась, помнишь? Через Тускарю по мосту шла, оступилась — через два дня нашли за излучиной — тоже загонорилась; а Стешка, наша красавица писанная, вон живёт и ничего. Верно говорю? — на ключницу смотрит.
— Верно, матушка. С Добрыней, сыном рыбака.
— Он её бьёт, как выпьет, — оговаривается Милка. — Зубы выбил все уже, ходит в синяках вечно и охромела.
— Оговаривается видать, вот он её образумить хочет. Ты смотри, Некраса не зли только, а то ведь и убить может, кто знает, с чего он уж два раза вдовцом был.
Милку затрясло, губы посинели, пот по всему телу проступил. Сникла, живот руками обхватила. Слёзы по щекам бледным текут.
— Уберите её, пока пол не изгадила, — боярыня безынтересно склонилась над рамкой. — Только вышивку испоганила.
Стихло всё за дверями. Любава из окна выглянула— нет ли кого на гульбище, из сеней всех прогнала, к матери бросилась, сама сказать ей что-то хочет, да не решается.
— Что с тобой, Любавушка, — за руки взяла, а дочь её вся ходуном заходила, — Я тебя так застращала, голубушка, — к груди округлой прижала, по головушке пальцами мягко водит, а та к уху Нежданы притянулась, да шёпотом выдохнула:
— Анчутку видела.