Эта решимость юного степняка подкупила кама, сделав того более смелым, Подойдя к Сороке ближе, он долго смотрел в её голубые, словно демонские глаза, потом принялся обнюхивать её, заставляя юницу почувствовать себя неуютно. Та жалась и пыталась отпрянуть от назойливых морщинистых рук, которые ощупывали её, перебирали её льняные косы. Кам, изучающе заглянул под них и кивнув головой, верно согласился с требуемым от него. Зашёл в свою вежу, обряжаясь в огромную маску похожую на человеческую голову, только вместо волос были хвосты пум и барсов, а в перекошенный рот на изломанном гневом лице, были вставлены, словно рожны в вал, клыки вепря.
— Зачем ты привёл меня сюда? — в который раз спросила Сорока, немного побаиваясь этого половецкого ведуна, но полностью доверяя Манасу. Вопрос был более не с упрёком, а с интересом, чего дальше ожидать.
— Это убережёт тебя, — коротко ответил степняк, взяв трепетной ладонью её хрупкую. Этого было достаточно.
Кам подкормил жертвенный огонь парочкой сухих веток, принялся плясать перед ним, призывая духов, бил в свой бубен и низко распевал свои заклинания. От возжжённых трав и от зелья, которое Сороке дал тот выпить, в её голове помутилось и, уже не в силах держаться на ногах, она осела. Чтоб юница не упала Манас пристроился за её спиной, заботливо поддерживая, ощущая тепло развивающееся в своей груди от сей неявной близости. Всё поплыло в голубых глазах, всё смешалось. Костёр уходил высоко в небо, переливая в него своё пламя и, тесня его жёлтый, закатный цвет, соединяясь с ним. Бубен, казалось, замер в своём последней звуке и монотонным единым гулом проник в самую суть естества Сороки, не давая более её мыслям летать, а быть прижатыми словно глыбой льда, даже не давая той вздохнуть. Ей казалось, что и вздох её был бесконечно долгим и уже вроде как и нужно испорожнить его из себя, но лёгкие ещё не наполнились даже на половину. Дурманом как едким дымом заполонило все внутренности, его чернью окрасило белые кости, выворачивая всё наружу.
От подступившей тошноты Сорока повернулась набок и вырвала в чашу, которую подставил под её рот Манас. Он торопливо поднёс её каму, который долго рассматривая и переливая по деревянным стенкам содержимое, что сплюнула Сорока, одобрительно гукнул и вылил желчь в огонь. Тот, потрескивая и откидывая искры, разгорелся ярче осветив чернильность глубокой ночи.
Сорока попыталась подняться с медвежьих шкур, но словно прикованная, лишь смогла оторвать от них свою голову, осматривая себя бредовым взглядом.
— Всё окончено, — Манас с нежностью заглянул в её глаза, желая успокоить и даже в умиротворённой улыбке приподнял уголки своих губ.
— Больно, — зудящим от жажды и горечи горлом прошептала Сорока. Тонкими пальцами пытаясь дотянуться до предплечья, которое горело, ныли и запястья.
— Теперь он тебя не сможет продать и ты останешься со мной.
— Кто?
— Кыдан-хан. Кам совершил обряд перехода — ты теперь больше не северская, твоя кровь смешалась с кровью кыпчака, — запястья Манаса, как и у Сороки, были перемотаны тряпицами. — А ещё он нанёс клеймо.
— Клеймо? — Сорока не могла понять, о чём тот говорит.
— Теперь его воины не посмеют даже тронуть тебя и пальцем. Это клеймо, даёт полную свободу, как у меня.
— Ты говорил, что это клеймо роба, так какая же это свобода? — уложившись назад на шкуры под натиском заботливых рук Храбра, печально заметила Сорока, ещё до конца не осознавая произошедшего.
— Что ты наделал?! — рваный возглас Креслава, ворвавшегося в вежу кама, обратил взоры присутствующих в ней на откинувшийся полог. — Кыдан-хан сам идёт сюда.
Манас часто корил себя за этот необдуманный поступок. Но в тот момент он не видел другого выхода. Обстоятельства таким образом сплелись, что Сорока была вынуждена бежать. Только свобода для Манаса быстро закончилась.
12. Братание
Манас до сих пор не мог простить себе этот необдуманный поступок. Его действия подвергли Сороку лишь большей опасности, но в тот момент его разум был помутнён горячностью, а он сам не видел другого выхода.
— Ты помнишь мой схрон, что под обрывом? — слегка запыхавшись, проговорил Креслав. — Коней отпустите как достигните распадка, а до места придётся идти пешими. — Манас утвердительно кивнул. — Идти сможешь? — в голосе было заметно беспокойство, когда он обратился к Сороке.
— Со мной всё хорошо, — через силу пролепетала девица, но поднявшись на ноги, пошатнулась и наверняка упала бы, если вовремя подставленные Креславом руки не успели словить бы ту.