Кам безостановочно продолжал бубнить свои заклинания, сидя перед тлеющим очагом, совершенно не обращая внимания на торопливых беглецов, поспешно покинувших его вежу. Снаружи было слегка зябко, и Сорока непроизвольно сжалась, кутаясь в свой кафтанчик, ещё не до конца понимая происходящего вокруг. Свой озабоченный взгляд Креслав отвёл от девицы, лишь когда убедился в том, что та крепко держится в седле, и подскочил к Манасу, уже сидевшему на своём коне. Он резко дёрнул того вниз к себе, вынуждая его свеситься с седла.
— Твой дядя в бешенстве, — гневно шептал тот, притянувшись к лицу Манаса. — Что ты ему наговорил? Хотя это не важно, уже ничего не изменить, — Креслав был зол на своего подопечного, он впервые проявил в открытую своё негодование к нему. Иной раз Манасу казалось, что его наставник непоколебим, но сейчас он видел его явную нервозность. — Я был в курени, когда Кыдан приказал своим батырам привести Сороку, и не мог предупредить её, не мог укрыть — хан удерживал меня, пригласив испить с ним…
— Испить? Он никогда не угощал тебя ничем, — Манас был крайне удивлён, что ещё раз подтверждало правильность его действий.
— Я тоже заподозрил неладное, — продолжал Креслав. — Тем временем, пока я был там, цепные псы Кыдана наведались в мою вежу. Византийское вино помутило рассудок твоего дяди, он уже был готов пустить на ваши поиски всю свою орду, когда те не нашли вас там. Ты ведь знаешь, к чему привело это однажды? — голос надрывно скрежетнул. — Я был вынужден пообещать, что приведу вас к нему.
Манас пронзил своим взглядом одноокого наставника и с усилием сдёрнул его пальцы с ворота своего кафтана.
— Это ты виноват. Зачем рассказал ему о Сороке?! — голос молодого степняка звучал дерзко и с укором.
— Да, господин, — не отказывался Креслав, покосившись на Сороку, которая верно ничего не слышала, находясь в полузабытии. — Я его роб, я не мог ему не сказать. Рано или поздно ему всё равно стало бы известно о ней, и лучше, чтоб он знал лишь то, что ему позволю я сам — что она простая робыня, которая мне прислуживала.
Негодование Манаса было отчётливо прописано во всём его образе, его лике, а мелкая дрожь была отнюдь не от ночного мраза, а от напряжения во всём теле. Даже побелевшие костяшки пальцев, сжимающих поводья, да и сдавленный скрип самих поводьев, говорил о его возмущении.
— Ждите меня в схроне, — продолжал Креслав, отложив на потом выяснение отношений.
— А ты? — Манас вглядывался в ночь, так и ожидая, что сейчас из темноты на него выскочат степняки.
— Я попробую увести их в другую сторону, — Креслав хлопнул лошадь Сороки по крупу, подгоняя ту прочь.
Лишь к рассвету двое беглецов достигли убежища, и Креслав не заставил себя долго ждать. Сорока почти полностью пришла в себя от ритуального зелья и уже твёрдо стояла на ногах. Она тут же бросилась к старому северянину. Тот с отеческой заботой пригладил волосы на её голове и пришикнул, как то делают, когда успокаивают кого-то.
— Ну-ну, не страшись, не тронут они тебя — я не позволю. Но нам нужно поторопиться. Ты пока здесь побудь, а мы с Храбром осмотримся вокруг, да и коней нужно забрать, — проговорил в широко распахнутые девичьи глаза.
— Почему они хотят продать меня в рабство?
— Просто Кыдан-хан очень злобный хан.
— Зачем обманываете меня?! Он узнал, что я дочь северского подвоеводы? Я пойду к нему и объясню, что мой отец тут ни при чём! — понудилась выйти из тайного укрытия, но Креслав сжал её, хрупкую девицу, не давая ступить и шага.
— Он не станет слушать тебя, — успокаивал Креслав.
А Манас с жадностью слушал её откровения, доселе скрываемые ею. Всё она копила — всё что узнает, услышит, вспомнит — всё складывала воедино, пытаясь понять произошедшее.
— Он не был в том походе, когда курень хана был уничтожен. Мой отец тогда отказался идти, потому что не хотел оставлять мою мать, которая была на сносях! Он страшился, что не увидит её больше в живых! Он даже князю Ярославу за то большой откуп дал — воз с оружием присылал, чтоб умилостивить князя! Да и Переяславль отец не любил. Его тяготил этот мшелый град — шумный и кичливый, весь погрязших в похотях и сребролюбии.
Манаса озадачили эти слова, и вместо ответа он получил лишь множество новых вопросов.
— Жди нас, — немного грубо произнёс Креслав, останавливая поток её слов. Он торопился увести Манаса, опасаясь, что Сорока выболтает чего лишнего, и откроется правда, что обидчик его матери всё ещё жив. — Он сейчас не станет ничего слушать! Ты должна бежать! Иначе… он убьёт тебя.
Сорока всё поняла. Её глаза наполнились слезами. Она нехотя отступила в глубину схрона. А горечь воспоминаний накрыла её увесистым покровцем тоски, связав унынием.