Памятуя о пагубности писательской групповщины и постоянной грызни в пору своей символистской юности (да и сейчас – тоже), Белый с искренним воодушевлением воспринял решение, принятое в высших партийных кругах, и активно включился в подготовительную работу. В октябре 1932 года он выступил на пленуме Оргкомитета будущего союза, где сравнил планируемое создание Союза советских писателей со строительством Днепрогэса. Как старейший российский писатель он чувствовал за собой право высказаться по многим наболевшим вопросам: «Хочется высказать пожелание, чтобы мы оставили наши вчерашние взаимные счеты и говорили бы о том, что будет завтра, а не о том, что было вчера, – это нужно для создания наиудобных условий для общей работы. <…> Мы должны откликнуться на призыв к работе и головой и руками. Что значит откликнуться головой? Это значит провести сквозь детали работы идеологию, на которую указывают вожди. До сих пор трудность усвоения лозунгов зачастую усугубляла „банализация“ лозунгов со стороны лиц, являвшихся средостением (так!) между нами, художниками слова, и нашими идеологами. Одно дело – увидеть солнце, другое дело – иметь дело с проекцией солнца на плоскости; в такой банализации и луч света – незаштрихованная плоскость. <…>
Более, чем кто-либо, я знаю, как громадна потенциальная энергия творчества в рабочих массах. В 1918 году мне ведь приходилось работать с молодыми представителями пролетарской литературы в Пролеткульте; и я удивлялся тому, с какой быстротой они ощупывают тонкости наших классиков; но эта хватка к пониманию спецификума искусств подобна потенции к электричеству в воде Днепра, в воздухе. Нутряных талантов хоть отбавляй. Детали разработанной идеологии уподобляемы учебнику физики, дающему точные формулы электричества; но смешно было бы думать, что из только механического приложения формулы к Днепру родилась бы та культурная революция, в которой мы все одинаково заинтересованы. <…> Я пожелал бы, чтобы энтузиазм чувства стал энтузиазмом воли и сознания в процессах повседневной работы, которая должна нас всех связать и друг о друга перетереть».
Август и сентябрь 1932 года Белый с женой провели в городке Лебедянь (расположенном в верхнем течение Дона и описанном еще Тургеневым в «Записках охотника») у сестры Клавдии Николаевны – Елены Николаевны Кезельман, сосланной в провинцию за принадлежность к Антропософскому обществу. Среднерусские просторы, спокойная творческая обстановка благотворно повлияли на самочувствие и настроение Белого. Почти каждый день под вечер отправлялся он со своими двумя спутницами в длительные пешеходные прогулки, любуясь закатами и выбирая все новые и новые маршруты. «Эта страна воздуха, – вспоминает Е. Н. Кезельман, – страна световых переливов, казалась его отчизной, откуда он пришел и в которой продолжал жить, черпая из нее свои творческие силы. <…> Порою он останавливался и голосом полным благодарности, любви, строгого благовения, произносил, как бы обращаясь к кому-то живому: „Природушка. Природушка-матушка“».
Во все времена Природа для А. Белого была, хотя и немым, но самым отзывчивым «собеседником». Истинный сын ноосферы – он почти что на уровне подсознания ощущал самые глубинные течения ее собственных сакральных токов и вихрей, доходящих из самых глубин безграничного Космоса. Это началось еще в раннем детстве – в «эпоху Красных зорь». Это продолжалось и здесь – в заповедном крае Среднерусской возвышенности. Вечерние зори попрежнему влекли и очаровывали его, как когда-то гипнотизировали далеких арийских пращуров. «Когда солнце начинало садиться, – рассказывает Е. Н. Кезельман, – и по небу струями, вспышками света играли закатные краски, Б. Н. как-то больше еще затихал, наполняясь этим немым разговором с природой. Что-то тихое, строгое, очень, очень сосредоточенное и глубокое шло от него в такие минуты».
В каждой заре он видел нечто новое и неповторимое. Вечерняя заря, тающая на глазах и поутру возрождающаяся в своей новой ипостаси, всегда представлялась Белому символом непрерывных круговоротов в Природе и Космосе, символом «вечного возвращения», символом постоянно возрождающихся космических процессов и явлений, символом циклического развития Вселенной и Человека. Точно так же и в прозе Гоголя он открывал такие тайники и сокровищницы, какие до него не удавалось увидеть никому другому. Белый называл это «наукой видеть» – слова, заимствованные у очень уважаемого им художника, соратника еще по «скифскому» и «вольфиловскому» периодам их жизни и деятельности – К. С. Петрова-Водкина. Тот тоже преклонялся перед Андреем Белым как писателем, поэтом, человеком и написал два его портрета: один – обычный, другой – «синтетический», где вместе изображены три лица – Пушкин, Белый и сам Петров-Водкин.
11 и 27 февраля 1933 года в большом зале Политехнического музея прошли литературные «Вечера Андрея Белого». Первый «вечер» вел Всеволод Мейерхольд, второй – Сергей Эйзенштейн. С кинорежиссером, обессмертившим свое имя постановкой «Броненосца „Потемкина“», у Белого установилось полное взаимопонимание: в ритмических открытиях писателя Эйзенштейн улавливал революционные ритмы, воплощенные им в новаторских фильмах. О первом же из февральских «вечеров», состоявшихся в Политехническом музее, газета «Вечерняя Москва» писала:
«После долгого перерыва Андрей Белый снова выступил с чтением своих художественных произведений. Большой зал Политехнического музея переполнен до отказа. Среди присутствующих много представителей литературного и театрального мира. На трибуне Вс. Мейерхольд, Б. Пастернак, М. Пришвин, Вс. Вишневский. Председательствующий на вечере Вс. Мейерхольд делает краткое вступительное слово. Он характеризует А. Белого как писателя, который „сейчас активно включился в строительство нашей новой литературы и проделывает это с большим энтузиазмом и горячностью“». Сохранились тезисы вступительного слова А. Белого на обоих «вечерах».
«1. Особенность моей прозы
Объяснение особенностей моей прозы (она – интонационна); я не пишу за письменным столом, а на ходу; мои романы – поэмы, в которых стихотворные строчки ради экономии места не означены; но фразы сочинены так, как лирический поэт сочиняет строчки; ему нужны ноги для отбивания ритма; и даже руки для жестов; меня надо декламировать, а не читать: см. по этому поводу статью В. Маяковского („Как делать стихи?“ – В. Д.); он объясняет, как он сочиняет стихи (V-й том Собрания стихотворений В. Маяковского): кто меня читает глазами, летя по строчкам с быстротой курьерского поезда, а не произносит внутренне слово за словом, соблюдая показанные автором паузы, тот автора не поймет, сломав себе шею о ритм. Исполнение автора – демонстрация особенностей прозы.
2. Почему я так непонятен
Непонятность моей прозы вытекает из вышесказанного; художественные вещи, где проработано каждое слово и где каждый знак препинания – не зря, хотят абстрактно глотать так, как авантюрные романы: огромными дозами; попробуйте скороговоркой отбарабанить „Евгения Онегина“; от эдакого чтения у читателя на лоб полезут глаза.
3. Живая книга и живой писатель
Почему я не пишу за письменным столом, а произношу свои романы, записывая их на клочках бумаги – в полях, в лесу, на прогулках? Потому что я как бы говорю с читателем с эстрады; я писатель-исполнитель; и держусь мнения, что живая книга будущего – не книга вовсе, а аудитория, или звуковое кино. <… >