Битва началась, когда кочевники достигли склонов, в тот же момент навстречу им с холмов ринулась княжеская конница. Закипела сеча. Следом за конными дружинами с холмов потекла пешая ратная сила. Она шла на врага с криками, сметая его с пути. Шел в этом бурном потоке и Андрей Рублев, позабыв об опасности, крича во весь голос, взмахами топора крушил он спешенных врагов.
Воинство Дмитрия, осиливая, прижимало татар к реке, поверив в свою несокрушимость. Татар уничтожали мечами, вилами, топорами, секирами, рогатинами, с которыми привыкли ходить на любого зверя. Татары бросались в реку и тонули, запруживая телами быстрину ее течения. Тяжелые панцири тянули всадников ко дну. Дико ржали израненные кони, на все голоса вопили татары и русичи.
Только под вечер, когда враги бежали, впервые снемев от ужаса, побежденные воинством князя Дмитрия, стих накал битвы. Пали сумерки, ратное поле наполнилось стонами раненых. Обрызганный кровью, с кривой татарской саблей в руке, Андрей медленно отходил от пережитого ужаса. Словно во сне увидел он, как к шатру князя Дмитрия принесли тело мертвого Бегича, еще утром мечтавшего поставить перед собой на колени покорившуюся ему Русь. Запомнилось Андрею лицо князя Дмитрия – суровое, без кровинки, с плотно сжатыми губами. Это было лицо человека, пережившего на берегу Вожи первую победу воинства Руси над непобедимой Ордой…
На шелке неба блекнут краски заката, и сковорода омута остывает от раскаленности. Песня спугнула воспоминания. Была эта песня о лебединой верности, о которой так любят складывать песни. Все ближе и ближе песня. Вскоре, раздвинув еловые ветви, из леса вышли две молодицы и направились к омуту. Под их ногами чавкает болотная мокреть. Вдруг певунья обернулась и, увидев Андрея, перестала петь. Чтото сказала подружке, обе засмеялись и пошли в сторону Андрея. Не дойдя нескольких шагов, остановились, поклонившись в пояс, и певунья с улыбкой спросила:
– Не прогонишь? Может, и поглядеть дозволишь?
– Ежели охота, гляди.
– Соломонией крестили. А это Мелитина, сестрой мне доводится. Ты нашим людям Андреем обозначился? Мелитина, подойди. Видишь, дозволяет человек.
С удивлением Соломония рассматривала икону в руке Андрея.
– Очи у Матери Божьей по-живому глядят. Прохор, старец, не зря утрось сказывал нам про тебя, будто ты отмечен на сотворение икон. Прости Христа ради, что свиделись с тобой без твоего на то согласия. Прости, что не осилили бабьего любопытства. Пойдем, Мелитина!
Вновь обе в пояс поклонились Андрею и потерялись за еловыми ветвями, и только их покачивание напоминало о приходе молодиц…
2
Поздним вечером в лесной чащобности оживали шорохи, звериные и птичьи голоса, непохожие на дневные.
Темень непроглядная. Только во многих местах огни в кострах напоминают о людской жизни. Огни выхватывают из мглы то очертания лесин, то шалашей и землянок, но чаще всего причуды муравьиных куч.
Возле часовни тоже вспыхивало и притухало пламя в костре, высветляя в темноте очертания крыльца, украшенного кружевной резьбой. На свету сидят старец Прохор и Андрей Рублев. Лицо Прохора иссечено глубокими морщинами и похоже на кору сосны. Густо, как паутиной, оно оплетено седым волосом. Прохор донельзя худой, хотя в молодые годы был в хорошей силе, а теперь с первого раза и понять нельзя, как человек в таком теле жизнь носит. Прохор стар, но не одряхлел, хотя счет годам не ведет. Разум его светел и память крепка. Старость не торопится уложить Прохора на вечный покой, и живет старец с постным мясом на неломких костях. Прохор у лесных людей поводырь. Мудрость его, скупая на слова, неоспорима. Иной раз только взглянет на виновного, а у того язык во рту сухой. Андрей пришелся по душе Прохору. По его наказу Андрей украшает иконами бревенчатую убогость лесной часовни. Старец и молодой мужчина редкий день не палят костер и не ведут беседы. Говорит больше Прохор, а Андрей сохраняет в памяти все, что слышит про мудрость жизни. Старец любит вспоминать прожитое, вот и сегодня начал беседу с былого:
– Сам понимаешь, человече, бытье-то мое давненько мозолистыми пятками дорожную пыль приминает. Помню, как отроком слыхал про то, что князь Михайло Святой,[8] дав с Руси хану Узбеку добрый выход, получил из татарских рук ярлык на великокняжение в Тверском уделе. Многонько всякого содеялось при моей жизни. Всякие в уделах князья властвовали, и терпела Русь их скоморошьи погудки и выплясы. И с каждым новым князем, верь на слово, черным людям жить становилось все худее и худее. Будто и вовсе недавно сидел в Москве Калита Иван, сквалыга и склочник. А уж нынче его внук правит. Нонешний московский князь Митрий был бы всем хорош для Руси, ежели бы боярские загривки не жалел кулаком стукать да по наговорам бояр да монахов на черных людей не косился. Позабывал, что дважды черные люди, ратной силой одолев татар, его славой увенчали, особливо на Куликовом поле. Я то ведаю, какой кровью они ту победу добыли. Великой кровью! А бояре с монахами живо за это одоление супостата князя величать «Донским» стали. А князю надобно было сие одарение из уст черных людей принять. Заслугу его в том вижу, что в разброд людского разумения вселил сознание о слитности. Признаю, что многих князей уму разуму обучил для благости Руси.
– Ты, старче, и на Воже за Русь супротив татар стоял? – спросил Андрей.
– Нету! В ту осень зверем пораненный в лесу отлеживался. А на Куликовом помыл стариковские руки во вражьей крови. На Куликовом нельзя было не быть. За осиление над Мамаем Господь всем православным скостил самые тяжкие житейские грехи. Куликово поле! – Прохор, задумавшись, замолчал, а Андрей понял, что старик утонул в памяти.
Молчал Прохор долго, отмахиваясь рукой от комаров, и, не выдержав атаки насекомых, попросил:
– Подкинь, человече, на огонь лапника. Гнус жечь по-сильному зачинает.
Андрей выполнил просьбу старика. Огонь в костре, прикрытый свеженаломанными еловыми ветками, попритух, и поползли из него пряди седого дыма, пахнущие горячей смолой. В наступившей временной темноте старик и Андрей не видели друг друга. Прохор закашлялся.
– Давно ли, старче, лесом, как кольчугой, оборонился?
– То, человече, сбылось, когда седина зачала бороду белить. С меня подле омута людское житье началось. Я его изначалье. Из-за боярина я в лесу схоронился. Не загони меня сюда жгучая обида, я бы дельным человеком в народе был – до лесу-то кольчуги ковал. Большой грех у боярина передо мной. От его злой воли жизнь моя сгинула. Годами мне душу обида каленым железом жгла, обучая не прощать обидчика. Обучила. Не ходит больше боярин по Руси. Во весь рост лег в землю. Помог я кончить ему житье. Только не ведаю вот, простил ли меня Господь за содеянное. Но ведаю, что сам себя я простил, замолив грех волчьей жизнью. Утихомирил горестную совесть, и не напоминает она мне, что я душегуб. Мыслю, что бояре во всех бедах Руси повинны, – помолчав, сказал он. – По их разумению, по их лживой изворотливости татары нас оседлали. Не водится в боярстве единства для благости Руси, но у всякого из них водится только гольная забота о своем сытом житье да благе князей, коих из своей родовитости над народом в уделах сажают. Я, человече, от долгой житухи пристал малость. Всяких по благодетели князей перевидал и вдосталь нагляделся, как они с боярами, перед татарами изогнувшись в три погибели в поясном поклоне, живут. На карачках бы ползали, ежели бы черные люди их своей грудью, смелостью и кровью от татарских хваток не вызволяли. Я на монахов за одно с боярами в сердитости пребываю. Бог он Бог и не знаток для нас на небесах, а монахи на земле знатки, шибко знатки, ежели за веру Господню с нас мзду изымают.
Помолчав, Прохор продолжал:
– Ты, человече, слова мои слушай, а запоминай только дельное. Потому сердитость не всегда верностью оборачивается. О боярах с монахами сам не торопясь разберешься и сам, может быть, в лес схоронишься. На слово верь, что в лесу со зверьем легче тропинку житья затаптывать. Ты о Воже меня вопросил. Неужли был в той сече?