– Того же и тебе желаю, добрый человек! – крикнул ему вслед Феофан.
Разговор взволновал Андрея. Феофан его взволнованностью был доволен, видя, что сказанное не пропадет даром и, возможно, Андрей отложит свой отъезд из Новгорода. Феофану хотелось еще многое из своего опыта передать Андрею, в котором разглядел искру Божию. В его талант он верил, и потому его пугал отъезд Андрея.
– Андрей, я так привык к тебе. В тебе я вижу свою ушедшую молодость, поэтому и ничего от тебя не скрываю. Я многое замыслил сотворить, но все чаще начинаю уставать от огромности своих замыслов. – Феофан вздохнул. – Останься в Новгороде. Останься ради упрочения своего мастерства.
– Я здесь чужак. Неприязнь ко мне гонит отсюда. Я сам никому поперек дороги не становлюсь. В Новгороде многому научился, повидал старинную живопись, разумом посветлел от твоих мудрых советов.
– Я никогда не принуждал тебя слепо за мной следовать. У тебя свое видение, своя дорога.
– Сделай милость, пойми мои слова. Велико мое счастье оттого, что мне довелось с тобой рядом работать. Пойми, как опасался я неверного мазка своей кисти, который мог испортить твой труд. Разве не видел я, сколько раз ты морщился из-за моих ошибок или из-за того, что, вплетая в твой замысел свое разумение, мешал тебе работать с привычным для тебя размахом. Ты милостиво прощал мне мои ошибки. Трудно мне шагать с тобой в ногу – не способен я покорно подражать другим. Никак не могу пересилить стремление самолично искать живую ясность красок. Прости ради христа за правду. Боюсь, находясь рядом с тобой, потерять в себе уверенность. Сам вижу, что перед твоим умудренным мастерством нельзя устоять. Страшно мне оттого, что по-иному верю и вижу в твоих росписях божественное.
Не заметив, как они дошли до дома Феофана, спутники остановились возле ворот. Феофан погладил рукой плечо Андрея и, сокрушенно вздохнув, направился к калитке. Андрей, проводив старца пристальным взглядом, пошел дальше и скоро оказался за околицей и, миновав приземистую часовенку возле боярской усадьбы, вошел в молодой березняк. На обочинах тележника и утоптанных троп буйно цвели одуванчики, все пространство было усыпано их желтыми пуговками.
Андрей шагал нахмурившись, думая о разговоре с Феофаном, прежде времени узнавшим от других о желании Андрея покинуть Новгород.
Зиму Андрей скоротал в трудных раздумьях о своей жизни. По наказу игумена написал много икон, часто работал с Феофаном, но не было дня, чтобы он не думал об Иринушке. Она находилась неподалеку, и ему хотелось повидать ее. Он с трудом перебарывал это желание, но весной оно еще более усилилось. Образ любимой стоял перед глазами. Андрей понял, что должен покинуть Новгородскую землю, но не знал, как заставить себя смириться со случившимся и как жить дальше. Порой он видел выход в постриге в монашество, но сознавал, что и в рясе не сможет смирить и избавить себя от тоски по утерянному счастью.
Дойдя до оврага речки Гзени, заросшего осинником, Андрей услышал раскатистое стрекотание сорок и вспомнил, что, по приметам, это сулит получение нежданной радостной вести. Он улыбнулся, подумав, что ему в Новгороде не от кого ждать какой-либо вести.
Наконец он достиг монастыря и тут же услышал голос монаха-привратника:
– Объявился? Немедля зайди к келарю.
Келаря Андрей увидел возле подвод у Хлебной башни, где тот наблюдал за разгрузкой мешков с мукой.
Келарь, увидев Андрея, спросил, идя навстречу:
– Пошто эдак запоздно воротился? – И тут же продолжил: – Надобность в тебе у игумена объявилась.
– Может, скажешь, в чем надобность?
– Не ведаю. Только с полудня все время он о тебе спрашивает. А ты эвон как запозднился. Феофван, как я вижу, может семь потов из людей выжать. Ступай поснедай – и к игумену. Сам знаешь, старец не любитель ждать, начнет попрекать нерадивостью.
Книжная горница в игуменских покоях монастыря просторна, но приземиста. В красном углу перед большим образом Симеона-богоприимца горит лампада, освещая лик святителя, в честь которого основан монастырь. Вдоль трех шершавых стен – крепкие полки. На них – книги в кожаных и деревянных переплетах, связки летописей, свитки грамот с висячими печатями. На четвертой стене развешаны булатные мечи, щиты и секиры. По преданию, они отняты в битве с кметами полоцкого князя Всеслава Брячиславича, давным-давно подступавшего с недобрым нашествием, но отогнанного новгородцами, которые бились с ним в лесах возле Зверина монастыря.
Когда Андрей вошел в горницу, игумен Исидор с шалью, накинутой на плечи, сидя у стола, читал свиток.
– Благослови, честной отец, – сказал Андрей, отвесив поясной поклон.
Исидор не торопясь благословил Андрея, начертив рукой в воздухе крест.
– Пришел! Заждался тебя, Андреюшко. Надобен, а тебя нет и нет.
Старец, встав, прошелся по горнице, зябко потирая руки. Лицо монаха посуровело. Походив молча, Исидор остановился у стола и, свернув только что читанный свиток, спросил:
– На сколь ден у тебя работы в крестовой архиепископа?
– Кто его знает. Как будет робиться.
– Тогда Феофан будет один надобное дописывать. А ты соберешься в путь.
– Далеко ль?
– Не торопи. Обо всем порядком поведаю. В свитке сем вычитал радостную для тебя весть. Привезена сия грамотка инокинями из монастыря Покрова Богородицы, в коем ты оставил о себе добрую память. Матушка Рипсимия вопрошает меня про твое житье.
Андрей, слушая старца, не отводил глаз от руки монаха, держащей свиток.
– И велит мне благословить тебя сызнова наведаться в доверенный ей монастырь.
Андрей от сказанного растерянно сел на лавку возле двери, а старец, увидев на его лице испуг, спросил:
– Пошто лик побелел?
– Нет мне туда пути. Там…
– Помолчи! – резко сказал Исидор, положив свиток на стол. – Обо всем, о чем мог бы сказать, мне давно ведомо. Дружеская тебе душа, ноне Господу на милость доверенная, печалится о тебе, а от печали душевную стойкость теряет.
– Честной отец, неужли повелишь заново душевную боль ворошить?
Исидор, не глядя на Андрея, вновь резко и твердо сказал:
– Поедешь! И душевную боль осилишь, веря, что иная тяжесть житейская оборачивается для души исцелением от боли. Ведь радостен тебе зов матушки Рипсимии? От меня не надобно скрывать помыслы. Матушка, живя милосердием к людскому горю, решила позвать тебя для желанной встречи. Она за свой зов перед Господом в ответе. Понимай, что праведница не углядывает во встрече греховности. Быть сей встрече! Поедешь не с пустыми руками. Повезешь иконы, написанные тобой по моему наказу. Уразумел? Мудра Рипсимия, доверив мне тебя с горестью, кою врачевал сотворением икон. Новгород не позабудешь, потому сам в нем о себе память оставил, трудясь с Феофаном. Его замыслы выполнял, но сумел в них и свое разумение оставить. Ступай! Собери мысли. Поутру решим, когда в путь подашься.
3
Только на четвертый день в закатное время Андрей на подводах Зверина монастыря, груженных мешками с припасами, доехал вместе с двумя монахинями до берега реки, по которой предстояло плыть в обитель на струге.
Андрей перенес на струг связку икон, а потом помог с погрузкой всех припасов.
4
При напористом попутном ветре по реке плыли второй день. Плотные облака застилали небо. Берега в свежей зелени, а речная вода с черными полосами у берегов, и нет в ней красоты прибрежных отражений.
Плывет струг, вспенивая воду, и частенько из камышей поднимает на крыло то диких гусей, то уток. На корме у рулевого весла в нагольном тулупе здоровенный мужик, которого величает монахиня Дукитий, нахмуренно оглядывает берега. Парус в проворных руках двух монахинь. Черноглазую зовут Хрисой, а голубоглазую Дарьей. Хриса задумчива, а Дарья любой момент готова оживить лицо улыбкой. Хрисе не по душе, что Дукитий круто изворачивает струг то к одному, то к другому берегу, будто старается обойти мели, и она кричит ему:
– Че виляешь, чать, по вешней воде бежим!