Дукитий на подобный выкрик жмет в кулаке бороду и, не подавая голоса, недовольно сплевывает за борт.
Андрей Рублев, накинув на плечи полушубок, сидит на носу, прислушиваясь к монотонным всплескам воды. Первый день плыли медленно из-за ветра, едва шевелившего парус. Сегодня ветер дул ровно, и от надутого паруса поскрипывала мачта. Андрей думал обо всем, что оставил в Новгороде. Чаще всего перед глазами лицо Феофана Грека, озабоченное и печальное. Он проводил Андрея до околицы, долго не отпускал из объятий и на прощание подарил кисти, сделанные в Византии. Не менее тепло простился с Андреем и игумен Исидор, вручил в дар лисий треух. Мохоногий отговаривал Андрея покидать Новгород, но тот был уверен, что он делал это по просьбе Феофана. Андрей не жалел, что больше не вернется в Новгород, потому что устал от недоброй зависти живописцев, с которыми пришлось столкнуться в Зверином монастыре и возле Феофана Грека.
Плывет струг по неприветливой реке, все еще не унявшей прыть вешней воды. Пробегает мимо глухих стен хвойных чащоб, плывет мимо рыбачьих сельбищ и одиноких избушек. При виде струга к реке с веселыми криками бегут ребятишки с лающими собаками. Сельбища жмутся к перелескам, будто ищут от них защиты во время зимних буранов и метелей. Избы в них черные, под такими же черными соломенными крышами. Маленькие оконца изукрашены резными наличниками. Есть в хмурости таких сельбищ суровая красота.
За очередным поворотом река стала шире. Андрей зябко повел плечами, встал. Прошел на корму, обрадовав Дукития, которому было тягостно одиночество.
– Согнал ветерок-то?
– Студено стало.
– Дале, когда побежим мимо Векшиных сосновых оврагов, еще студенее будет. В них до середки лета снега лежат.
– Ты, должно, родом здешний, Дукитий? На реке живешь, как на своей печке.
– Ежели по правде баять, то могу поведать, что ничегошеньки не ведаю о том, где народился. Батюшку с матушкой в полон взяли, а меня на четвертом году от роду бабка, от татар спасая, сюда уволокла. Бабка померла, так и не сказав, откуда я родом. А реку не хуже своей ладони знаю.
После полудня облака начали прокалывать лучи яркого солнца, а на реке звездочками стали вспыхивать блики. Солнце преображало мрачные лесистые берега. В окраске хвои и мхов ожили красочные переливы оттенков.
Андрей под присмотром Дукития стоял у рулевого весла и выполнял приказания кормчего. Это увидела, перебарывая дремотность, Хриса и спросила Андрея:
– Никак, до всего охота тебе дознаться? Видать, потому и за Русь стоял на Куликовом поле.
– Так в житейском обиходе, матушка, любой труд подмога.
– Судишь резонно. Что ж. Постигай ремесло кормчего. Ночевать, Дукитий, станем возле Вороньего сельбища.
Когда монахиня ушла с кормы, Дукитий, вытерев рукой вспотевший лоб, с удивлением спросил:
– Неужли правду молвила про Куликово-то?
Андрей кивнул.
– Пошто до сей поры молчал?
– Воды с той поры из всех рек Руси много утекло.
– Да то чудо-то, поди, вечно. Повидал его, стало быть?
– С мечом за него на татар шел.
– А мы здеся про него только слыхали, – с завистью в голосе сообщил кормчий.
Андрей, увидев вдали очертания крепостных стен, сказал:
– Гляди, никак Угляд-крепость?
– Она самая. Теперечи меня допусти к веслу.
На крутом каменистом берегу, нависая над рекой, дыбились высокие бревенчатые стены. Скворечниками над ними вздымались три оглядные вышки, в которых маячили дозорные.
Дукитий круто повернул струг к берегу, вел его возле каменистых скал с причалами, у которых густо началены струги, ушкуи и лодки. Когда струг поравнялся со стенами крепости, со средней башни донесся крик:
– Куда путь держите?
– В обитель Покрова! – напрягая голос, ответил Дукитий.
Вечернее эхо раскатисто повторило вдали вопрос и ответ.
– Кажись, пронесет, – обрадованно сказал Дукитий.
Но следом на башне затенькал колокол.
– Не пронесло. Велят приставать. Станут трясти, окаянные.
Струг, покорный рулевому веслу, поплыл к причалу. Хриса с Дарьей проворно спустили парус…
Дозорные кметы, без особого удовольствия оглядев груз на струге, несмотря на протесты и причитания Хрисы, пугавшей их Божьим наказанием, все-таки уволокли мешок с овсяной крупой.
Подняв парус, струг отплыл от Угляд-крепости, при добром ветре продолжая путь среди берегов, с которых наносило ароматом цветущих черемух. Река стала узкой, несла вешние воды в русле, зажатом высокими берегами. Солнце садилось в кумачовом полыме, вещая на завтра ветер.
На струге появился новый человек. Худощавый, быстрый на ноги, опрятно, но бедно одетый старик, назвавшийся Савелом. Он упросил Хрису взять его на струг, так как держит путь в обитель Покрова по обету, данному его тягостно больной женой. Получив дозволение остаться на струге, старик сразу взялся за наведение на нем порядка, с метлой прошелся по всему судну, наново переложил не аккуратно сложенные мешки с пшеном.
Обратив внимание на Андрея, Савел подробно расспросил его о том, кто он и чем зарабатывает себе на хлеб. Лицо старика с детскими ласковыми глазами напомнило Андрею лицо дорогого ему учителя, отца Паисия, и он охотно отвечал на вопросы нового путника. Старик же, узнав, что Андрей иконник, был настолько удивлен, что на его глаза навернулись слезы умиления.
Быстро темнело.
За новым поворотом русла на лесной прогалине показались избы и церковь Вороньего сельбища.
На берегу, в рощице цветущих черемух, стояла кособокая изба деда Вонифатия, бревна сруба которой были обрызганы сизой плесенью лишайника. Перед избой кривой столб с козьим черепом для отпугивания нечистой силы. Над воротами пастью к реке прибита голова медведя, чтобы мимо жилья не шатался леший. Изба деда Вонифатия в почете у всего сельбища, потому без его знахарских снадобий ни одна живая душа не обходится. О появлении у берега струга дед Вонифатий узнал по лаю своего дворового пса, осипшего на голос. Старик, накинув овчину поверх исподней длиннополой рубахи, поспешил на берег. Увидев на струге монахинь и Дукития, Вонифатий обрадованно зашамкал беззубым ртом:
– Топайте в избу по сухой тропе. Гостям завсегда рад и доволен. В избе не только черствый хлебушко сыщется, присыпанный доброй солью, здесь любой недуг от Божьих травок да от пчелиного меда найдет исцеление.
– Не обессудь, ежели избу дымком костра окурим. Может, и щепья запалить его не пожалеешь?
– Дыми, матушка, моя изба к любому дыму привычна. Дровишками разживись на моем дворе. Пса не бойтесь, на крепкой цепи.
Дукитий, наклонившись к старику, что-то сказал ему шепотом, а тот, улыбнувшись, согласно закивал и громко сказал:
– Пойдем…
Ночь темная, как перо на вещем вороне. Звездная россыпь. Золотится рогатый месяц. Стойкий запах черемухового цвета. Огонь в костре с блестками искр высвечивает каменистый берег и людей возле него. Крякают от одиночества селезни на реке.
Путники, пригласив к трапезе Вонифатия, в охотку поели сальму, сваренную с пшеном. Запили снедь клюквенным взваром с ржаными сухарями с медом, коим торовато угостил Вонифатий.
Поели и разошлись на ночлег.
Глава восьмая
1
В надвратной башне монастыря в слюдяном светильнике на восковой свече дрожит лепесток огонька, только чуть желтит вокруг себя темноту, собирает комаров и мошкару.
Ходит по башне черная тень, лишь когда касаются ее слабые отсветы огонька, становится понятно, что это монахиня Ариадна.
Майские звезды. Серп молодого месяца запутался в звездной паутине, уронив в реку свое отражение, и катится оно по дну серебряным обручем.
Нет покоя монахине Ариадне с того дня, когда увидела упавшего без памяти Андрея и, позабыв обо всем, радостно выкрикнула его имя. Нет у нее воли заставить себя позабыть полюбившегося иконописца. Стараясь избавиться от навязчивой памяти, Ариадна после отъезда Андрея изнуряла себя постами и молитвами. Не найдя утешения, занялась тяжелым трудом в монастырском хозяйстве. Работала на мельнице, на скотном дворе, но и усталостью не смогла принудить волю выжечь из памяти все, что было в похороненной мирской жизни. Память оставалась такой же ясной, тускнели от слез только глаза Ариадны, да седина настойчиво белила волосы. Инокиня Ариадна жила памятью Ирины Хмельной.