Молва заботливо разносила раздумья стариков и вещания юродивых, и простой люд, спасаясь от слухов, чтобы не запали в память, заслонялся молитвами, надеясь на Божью милость, берегущую Русь с года несбывшегося нашествия хромого Тимура.
Пахари, беспокоясь за пашни, теплили перед образами свечки, с испугом поглядывая на землю, исчерченную от мороза трещинками. Это ли не страх для землепашцев, знающих, что могут загибнуть озимые, а для пересева по весне может не оказаться в запасе зерна.
Москва полна слухами, слушками, пересудами. Но ее обитатели, поглядывая на бояр с купцами, замечали, что те и другие не меняли спесивой житейской походки, а потому страхами себя не одолевали. Иные просто посмеивались в бороды при упоминании о супостатах. Какие супостаты, когда про них ничего не знают княжеские дружины, а уж им ли не знать о возможной беде!
А главное, без заметной тревоги живет хозяин Москвы, князь Василий Дмитриевич. Всякое утро по городу верхом прогуливается, навещая окрестные монастыри, выстаивая обедни.
Ему-то известно, что творится на сей день в Орде. У князя там всякие по чуткости уши, а от них у него нет дурных вестей. Москва шепчется, что Василий не чурается теперь старых бояр, которых отодвинул от себя в сторону. Они помогают ему посулами да обещаниями выправить его непослушность Орде. От них у князя вести, что хан Эдигей задумал нашествие на землю Литвы. Василий, поверив слухам о намерении хана утихомирить Витовта, через тех же бояр дал тайное слово на согласие пропустить татар через свои владения к беспокойному соседу и тестю, потому что и Василию он немало крови попортил.
Но о намерении татар знают только князь да бояре. Народу о них никто лишнего слова не молвит.
Что снегом зима не богата, так это Божье наказание за нерадивость попов и монахов, теряющих истовость веры, да и народишко тоже виноват, потому как, глядя на них, тоже иной раз без креста спать ложится. Старческой мудрости верить тоже надобно не без мысли, поослабла мудрость, а про юродивых и говорить нечего, им бы только пугать да испугами подаяния выпрашивать, ведь никакими иными заботами не обременены.
Живет Москва, молится и грешит. Живет Москва и, глядя на покойность князя, страхами о татарах себя не пугает, утешаясь тем, что прошли, дескать, времена, когда Орда Великую Русь в страхе держала.
Живут в келье у Спаса на Яузе живописцы Андрей Рублев да Даниил Черный. Отгостив у игуменьи Ариадны, вернулись домой. Показали рисунки сотворенного во Владимире игумену Александру. Ошеломили монаха дотоле невиданным написанием Страшного суда. Рассматривая рисунки, игумен упорно молчал. Потом свез их к великому князю Василию. Вернувшись из Кремля, неделю не покидал своего покоя. Как принял его князь, монах живописцам ни единого слова не сказал. Сами они терялись в догадках от игуменской молчаливости и тревожились. Скоро месяц дома живут, а ни к князю, ни к митрополиту их не зовут. Такое невнимание для них даже обидно…
2
Вечером в четвертый день декабря, едва колокола отзвонили ко всенощной, над Москвой стих весь день дувший ветер, застеливший небеса плотными тучами, и повалил обильный снег.
Снегопад, не переставая, засыпал город всю неделю. Из-за снежной сугробности пустовали церкви. Снег падал сухой, похрустывал под ногами.
Зима перестала скупиться, а народ опять в большом снеге начал углядывать никому не понятное знамение…
3
В то утро, когда Андрея с Даниилом наконец позвали к великому князю, в Москве бушевала метель.
В просторных сенях перед думной палатой, куда пришли живописцы, было людно: воеводы, бояре, свои и иноземные торговые гости, а также монахи. Бояре с купцами, узнавая живописцев, на их поклоны шевелили головами, но некоторые из бояр, хорошо знавшие Андрея и Даниила, будто не видя их, проходили мимо. У Даниила, угадавшего по поведению бояр, что встреча с князем будет не совсем приятной, на лбу выступили капельки пота.
В сенях шумно, хотя все переговаривались вполголоса. Людей по имени вызвали в палату, и все перед дверью торопливо крестились. Вызванные в палате подолгу не задерживались. Выйдя, шепотом сообщали ожидавшим своей очереди, что великий князь зело неласков. Наконец окольничий назвал имена живописцев.
Андрей и Даниил, войдя в сумрачную палату и перекрестившись на иконы, остановились возле двери.
Князь Василий в парчовом наряде, не видя их, стоял у стола и что-то бормотал. Потом, прижав ладонь ко лбу, прошелся по горнице. Василий ходил, покусывая кончик бородки, а заметив пришедших, по-недоброму сухо спросил:
– Объявились? Давно ждал, а вы, должно, опять недужили?
– Явиться перед твои очи нам велели только вчера вечером, – ответил Андрей.
– Как это вчера? До снегопада велел игумену прислать.
– Слова о сем от него не слышали.
– Бережет, видать, ваш покой. Смолчал, учуяв мою гневность. Шибко гневен на вас, что осмелились больно на свой лад собор владимирский лепостью украсить.
Замолчав, Василий пристально осматривал живописцев. Приметил, что Андрей спокоен, а лицо Даниила покрылось от волнения красными пятнами.
– Слыхал не раз, будто лепость сотворили великую, но только Господу и Церкви вовсе ненадобную. И беда в том. Милость Божью над гневностью Божьей непомерно возвысили. Посмели позабыть, что вам, грешникам, сего сотворять не положено. Надобно мне знать всю правду, чей разум верховодил в замысле росписи Страшного суда?
– По моему замыслу писан, – ответил Андрей, заметив, как на лице князя дернулись брови.
– Вона как! Так и знал. Без твоего признания, Андрей, не сомневался, что только ты обзаведешься эдакой смелостью, иначе изобразить Страшный суд, глядя на который ни единый человек не содрогнется от ужаса, не увидя Господней гневности за людскую греховность. Так и знал!
Помолчав, пощипывая бородку, Василий шагнул к живописцам и, повысив голос, спросил:
– Поди, не ведаете, что владыка владимирский описанием сотворенной вами дерзновенности разгневал митрополита?
– Ждали от него такой немилости, потому как грозился, – снова ответил Андрей, взволнованно откашливаясь.
– Ждали! Понимали, что дерзновенность ваша наказуема?
– Ждали, княже, что владыка злость свою ублажит.
Сказанное Андреем заставило князя вспылить.
– Митрополит молит меня наказать вас. Грозится, ежели не уважу его гнев, самолично вас наказать властью Церкви за неугодное ему своемыслие, за греховное по земному забвение истинного Бога. Митрополит суров. Он накажет. Суров он ко всем отступникам от византийских заветов. Накажет. Меня обойдет, а свое выполнит. А чем я вас перед ним выгорожу? Сам должен вас наказать, но только ума не приложу, как покарать за смелое своемыслие, неугодное Святой церкви?
– Наложи взыск, ежели виноватыми тобой признаны. Только не погнушайся утрудить себя, вспомнить, что дано было тобой княжеское дозволение творить украшение собора по нашему разумению.
Василий, подумав, кивнул, но тотчас заговорил, дав волю голосу:
– Ведомо мне, что ты, Андрей, заставил Даниила подчиниться своему замыслу. Не был он с тобой согласен, но ты его принудил.
– Не принуждал он меня. Вместе приняли решение иначе писать Страшный суд, – твердо сказал Даниил, глядя на князя, а тот раздраженно спросил:
– Осмеливаешься винить в неправдивости владимирского владыку?
Даниил, растерявшись от вопроса, молчал.
– Молчишь?
– На меня владыка клевету возвел за то, что не выполнил его повеление переписать лик апостола Павла, – сказал Андрей.