– Пошто осмелился не выполнять повеление владыки?
– Не для него, а для Руси писан мной лик апостола Павла. Правдив мой лик. Должен быть схожим с ликами тех, кто перед Страшным судом осеняет себя крестом, признавая в апостоле своего заступника перед Господом. Только тем и повинны перед тобой, княже, что, поверив в твое дозволение, писали Господа со святителями с понятными ликами для всех, кто молится им, веря в их милосердие.
– Неможно сего дозволять. Неможно внушать людям мысли лишь о Божьем милосердии, забывая напоминать про Божье гневное всемогущество. Люди должны бояться Бога. Только ожидание Господнего гнева удерживает рабов Божьих от греховного своемыслия о всемогуществе Всевышнего.
– Ежели согрешили супротив Божьего всемогущества, прикажи своим словом все сотворенное нами сбить со стен собора. Заставь сызнова написать, но тех, кто сделает роспись, угодную Церкви. Мы ж образом, что написали, не мыслили только пугать гневом Божьим тех, кто ждет милости и прощения.
Василий, сжав кулаки, выкрикнул:
– Замолчи!
Но Андрей, не сводя взгляда с князя, продолжал:
– Сбить сотворенное нами со стен просто. У владимирского епископа на такое разрушение руки подымутся.
– Замолчи! Про что молвишь? Великую лепость велишь мне порушить? Владыке она не поглянулась! Владыке! Не мне! Князь я твой. Посылал людей смотреть ваше сотворение. Глядели они. Хвалили вашу лепость. Пусть и все вами писано не по византийскому порядку, к коему Русь издревле приучена.
Разволновавшись, князь даже толкнул Андрея в плечо.
– Больно смел на слово. Обидчив. Только в свою правдивость веришь?
– Верю, ибо она без греховности.
– Молчи! С князем беседуешь! Молчи! Слушай меня. Сам молю Господа о милости к себе, не забывая о его гневности. Сам побываю во Владимире, чтобы своими очами узреть вашу работу. Погляжу и, Бог даст, решу, благодарить вас али, послушав митрополита, наказать за недозволенную грешную разумность. А до той поры от гневности своей вас не освобожу.
Донесшийся из сеней шум заставил князя замолчать. В распахнувшуюся дверь вбежал, не сняв бобровой шапки, боярин Тигрий и, кинувшись к Василию, выкрикнул:
– Татары!
Василий, попятившись от перепуганного боярина, также крикнул:
– Опомнись! Какие татары?
– Татары, княже! Обманул нас Эдигей! Не на Витовта шел! С Оки к Москве повернул! Вели колоколам будить людей. Беда идет на Великую Русь. Обманул Эдигей.
Боярин выкрикивал слова, испуганно озираясь, а Василий, слыша их, осенял себя частыми крестами. Андрей с Даниилом растерянно смотрели то на боярина, то на князя…
4
Беда. Беда. Беда.
Не смолкая гудит по Московскому княжеству колокольная медь. Звонят колокола разными по звонкости голосами набатную тревогу.
Беда. Беда. Беда.
Подают колокола весть о топоте конских копыт Орды, ведомой Эдигеем к Москве, за выходом, который задолжал князь Василий, и по пути разоряющей заснеженные, промороженные просторы. Не чаяла Москва, что 1408 год обернется для нее новой страшной бедой.
Вслушиваясь в захлебность колокольного сполоха, перепуганный народ покидал насиженные места, прихватывая в путь только чистые рубахи да караваи. Люди, уходя, угоняли скот, но зимой его не скроешь в лесной непроходности, а потому гнали скот, пока были дороги, а потом, обливаясь слезами, бросали молочных кормилиц на погибель от голода, от волчьих клыков либо от ножей супостата.
Орда Эдигея спешила к Москве, надеялась, окружив ее, не выпустить из Кремля князя, боярство и купечество.
Поздно князь с боярами осознали вероломство Эдигея, затмившего обманом их разумность. Поздно поняли бояре, что из-за своей беспечности не распознали вражескую подлость и, упросив Василия пропустить Орду на Витовта, навели страшную беду на себя. Осознал и Василий, что зря был спесив с Ордой. Осознав, все же успел бежать, кинув Москву на произвол судьбы.
Покинутая людская трудовая Москва сгрудилась, ища спасения за кремлевскими каменными стенами. Дышать нечем в Кремле из-за тесноты. Никто не позаботился об его обороне, о запасах пищи. Василий увел с собой лучшие дружины, но все же оставил запасы оружия, а им воспользовались черные люди, на плечи которых снова легла забота о сохранности княжества.
Опередив татар, пригнал Москве в помощь свои дружины из Серпухова князь Владимир Хоробрый. На два дня успел опередить татар. Узнав, что княжество кинуто Василием, приказал Хоробрый жечь все, что было в Москве за пределами Кремля.
Непроглядной, зловещей черноты дымные облака, клубясь, поднимались к зимним небесам. Московские посады и слободы горели жарко, засыпая пеплом белизну снегов возле монастыря Спаса на Яузе, где Андрей и Даниил снова стали свидетелями ошеломившей всех беды. Игумен Александр, следуя завету основателя Андроника, говорившего, что монастырь – это крепость, исподволь запасался оружием. Теперь оно было роздано монахам для обороны. Тесно стало за монастырскими стенами, когда под их укрытие сбежался народ, таща запасы муки с мельниц. Народ подобрался по большей части молодой, полный шалой силы, готовый стать монастырю надежным защитником. Андрей и несколько кметов без устали обучали людей варить в котлах смолу, стрелять из луков и крепко держать в руках рукояти мечей и секир. По настоянию Андрея на ворота были навешены вторые створы, скованные железом.
Москва, сгорая, ждала нашествия. Ждала беды, от которой не удосужился сберечь ее князь Василий. Он, спасая свою жизнь, укрылся в Костроме, бросив на волю победителя княжество, завещанное ему отцом, которого на Руси прозывали Донским, в память о том, что сумел поднять народ на подвиг на Куликовом поле. А его сын Василий, давший клятву беречь княжество как зеницу ока, пережидал беду на берегах Волги…
5
Смолкли надрывные колокольные набаты.
Деревянная Москва сгорела, растопив жаром огня окрестные снега. Сгорели начисто посады и слободы, но черные люди, не бросившие город в беде, за стенами Кремля готовились дорого продать врагам право на жизнь.
Ранним утром, не разбуженным петушиным пением, когда небо только начало окрашиваться дымчатыми тонами зимнего солнечного восхода, Андрей Рублев, скоротавший студеную ночь на стенах монастыря, вместе со всеми дозорными разглядел в морозной мглистости всадников.
Это были татары. На конях, опушенных инеем, всадники, подскакав к монастырю, пустили в его сторону стрелы, впившиеся в бревна. Подняв крик, всадники попробовали приблизиться к стене, но глубокие сугробы не дали им этой возможности. Кони тонули в снегу по брюхо. Продолжая вопить, всадники объехали монастырь, предприняли попытку вломиться в ворота. Не услышав из-за стен ни единого живого слова, они спустились на лед Яузы и, с досады на снежное изобилие запалив огнем ближние мельницы, ускакали к черноте московского пожарища.
В Спасе на Яузе продолжали появляться все новые беглецы, покидавшие из-за морозов лесные убежища. От них узнавали новости. Эдигей, обозленный сожжением Москвы, вынужден был расположить главные силы в Коломенском. Вести холодили разум Андрея. Он не сомневался, что обитель Ариадны оказалась во власти татар. Его старания что-нибудь разузнать о судьбе обители успехом не увенчались, и он мог лишь надеяться, что игуменья успела спрятаться с монахинями в лесной глухомани.
Думал Андрей и о бегстве князя Василия, и зарождалась к нему неприязнь. Прежде он и мысли не допускал, что князь струсит перед лицом беды. Стараясь найти оправдание княжескому поступку, Андрей готов был переложить вину за позор Василия на воевод и бояр, не сумевших вовремя остановить проявление его малодушия перед татарами, с которыми он всегда держал себя независимо.
6
Время шло.
Наступил январь, но Эдигей Кремль не осаждал: его главные силы в Коломенском сковывала неподвижностью морозная зима.
Из Спаса на Яузе смельчаки, забубенные головушки, минуя татарские заставы, ходили в Кремль и возвращались обратно. Ходоки приносили разноречивые, безрадостные вести. Людское скопище в Кремле с голоду пока не припухало.