Вокруг обители снежное безмолвие, скрытое кромешной темнотой студеной ночи.
Во все стороны от бревенчатой городьбы монастыря живет удельная Великая Русь с Московским княжеством, угнетенным страхом после того, как белизну сугробных снегов истолкла копытами вражеская конница. Только за четыре дня до появления татар в Коломенском беглецы, посетившие обитель, чтобы перевести дух и обогреться, занесли весть о нашествии. Игуменья, не растерявшись, не поддавшись панике, спасая молодых монахинь от неминуемого угона в полон, отправила их в лесные укрытия, оставшись в обители с шестью престарелыми монахинями. Игуменья была уверена, что страх перед бедой не замедлит лишить монахинь покоя. Церковный причт трусливо покинул монастырь, оставив его без церковных служб. Оберегая покой монахинь, игуменья уговорила их перебраться из одиночных келий в трапезную, уверив, что всем вместе будет легче защищать себя от тягостных раздумий.
Опасения игуменьи сбылись, как только окрест начались пожары. Страх остужал и без того уставшие старческие души, и в трапезной редко слышались разговоры, но не стихал шепот молитв.
За последний год на душе Ариадны был покой. Сознание не тревожили мысли о судьбе Андрея. Он был рядом. И хотя они вступили на тропу старости, а на ней могут случиться всякие неожиданности, можно было послать весть и получить на нее ответ, чтобы быть уверенной, что он здоров и работает.
Но в княжестве застонали колокольные набаты, и у Ариадны ожили опасения. Что с Андреем? Где он? Одно ей важно. Только бы был жив.
Но в Московском княжестве великая беда – бродят по княжеству враги покорители, жгут и зорят его просторы. Татары уже дважды наведывались в обитель, увели коров и лошадей, забирали все, что попадалось на глаза, даже лампадное масло со свечами забрали, а потому приходится беречь остатки свечей, по одной ставить перед иконами в трапезной и в церкви, ибо, оставшись без богослужений, молятся монахини под чтение Евангелия.
Нашествие в Московском княжестве, а из-за него мечется по земле страх…
9
В Московском княжестве, охваченном бедствием, еще на знали, что в последние дни января хан Эдигей, получив из Орды черные вести о том, что его хотят лишить власти, сказал свое последнее слово князю Хороброму о сумме откупа за его добровольный уход из княжества.
Узнав слово хана, князь и бояре не сразу пришли в себя от испуга, но вынуждены были, спасая княжество от полного разорения, выплатить неслыханный по тем временам откуп в три тысячи рублей и в придачу к клятвенному обещанию дать хану и заложников.
Боясь потерять власть, Эдигей немедля приказал преданным ему воинам, стоявшим в Коломенском, гнать во весь дух в Орду.
Темник Хидыр готов был выполнить приказ хана, но, имея сведения, что в ближнем женском монастыре можно поживиться, решил по пути заглянуть в него, на этом особенно настаивал состоявший при Хидыре толмачом беглый тверской боярин, обосновавшийся в Орде. Хидыр вел конников к монастырю. Кони, увязая в сугробах, выбивались из сил…
Утро стояло радостное в позолоте зимнего солнца. Его яркие лучи не уменьшили крепость ночного мороза.
Игуменья Ариадна, оставив в трапезной захворавшую монахиню Глафиру с пятью сестрами, направилась в церковь. Тропа, вытоптанная в сугробах, вилась по березовой роще. На деревьях, отряхивая с ветвей блестки инея и перелетая с места на место, оглушительно стрекотали сороки. Игуменья вела под руку хромавшую схимницу Пелагею, а та, зажимая руками уши, надрывно выкрикивала:
– Сестрицы, не к добру веселость сорок! Беда возле нас. Не зряшное сказываю. Верная примета. Сорочья радость под солнышком не к людской радости.
Игуменья успокаивала встревоженную старуху:
– Господь с тобой, праведница. О чем толкуешь? Не будет беды. Миновали нас беды. Не донимай себя пустым страхом.
Но схимница, не унимаясь, продолжала выкрикивать:
– Забываешь про татар? А оне вовсе рядом. Зорят Русь окрест нас. Забываешь про нехристей. Не зря бедой пужаю, Ариаднушка. Не к добру стрекочут сороки в великую стужу! Пойдем ходче.
– Нельзя тебе спешить, задохнешься.
– Пойдем ходче. В храме вели двери накрепко затворить. Беду чую. Горе нам будет.
Схимница ускорила шаги, то и дело падала и вскакивала. Ариадна старалась ее поддерживать, но идти вдвоем по узкой тропе было неудобно, ноги проваливались в сугробы, но, понимая душевное состояние перепуганной престарелой схимницы, молчала…
В храме холодно, но светло.
Высоко в стенах прорублены узкие обрешеченные окна, и через них стены в росписи опушены инеем. Полосами золотой парчи в окна вливается солнечный свет.
Стоя на коленях, молятся старые монахини, перебирая четки, крестясь, кладут земные поклоны, вслушиваясь в чтение Евангелия. Перед аналоем с раскрытым Евангелием стоит игуменья Ариадна, четко выговаривая слова, читает главы о молении Христа в Гефсиманском саду. Радостно в храме от обилия солнца, и будто нет на Руси всенародной беды. Свежи краски расписанных стен. Певучи краски на иконах в алтарной преграде без позолоты. Гордая скромность в храме, и весь он во вдохновенных замыслах Андрея Рублева и Даниила Черного.
Перед киотами подсвечники, выкованные из железа. Только на редких иконах оклады из серебра, да перед иконами Деисуса серебряные лампады, но огоньков в них нет.
Читает игуменья свидетельства евангелиста о молитве Христа, а сама продолжает вслушиваться в сорочье стрекотание. По временам оно проникает в храм, и тогда чаще крестятся молящиеся монахини. Встревоженность схимницы Пелагеи передалась Ариадне. Успокаивая себя, она начинает читать наизусть, а сама внимательно всматривается в роспись на стенах, выполненную кистью Андрея. Хорошо знает все написанное им, неотлучно была в храме, когда он творил его украшение.
Замолчала Ариадна, когда услышала возле храма дикие гортанные выкрики и конское ржание. В дверь храма посыпались удары. Монахини, на мгновение оцепенев от испуга, вскрикивая, торопливо вставали. Стук в дверь все настойчивей.
– Не отпирайте. Беда к нам ломится. Татары, – кричала, заметавшись по храму, как хромая черная птица, схимница Пелагея. – Не отпирайте!
Снаружи в дверь ударяли бревном. Ариадна, перекрестившись, подошла к двери и отодвинула железный засов. Внутрь с криками ворвались конники. Монахини бегали по храму и наконец сгрудились на правом клиросе. Игуменья, вернувшись к аналою, продолжала чтение наизусть. Стояла выпрямившись, зажав в руках посох, увенчанный золоченым крестом. Конники толпились вокруг нее, крича и пересмеиваясь, кто-то из них попытался подойти к аналою вплотную и протянул руку к Евангелию, но от окрика игуменьи отшатнулся в сторону.
Пробивая путь в толпе конников ударами нагайки, в храм вошел темник Хидыр. Из-под мехового треуха едва видно его старческое морщинистое лицо. Сам татарин мал ростом. Следом за ним вошел молодой русич без шапки, но одетый в пестрый татарский халат. Темник, оглядывая храм, недовольно морщился: он не ожидал, что храм так беден. Оглядев все, темник крикнул:
– Костер!
Выполняя его приказание, несколько конников покинули храм и, быстро вернувшись с охапками сена и дров, зажгли в храме костер. Когда пламя набрало силу, темник, постояв около костра, погрел над ним руки. Вслушиваясь в непонятные слова, выговариваемые игуменьей, подошел к ней, не выдержав ее пристального взгляда, недовольно пробурчал:
– Ассалям галяйкум, баба.
Игуменья замолчала и, сдерживая волнение, смотря в лицо темника, ответила на его доброе пожелание:
– Вагаляйкум ассалям.
Правильно сказанные татарские слова понравились темнику. Он поманил русича-толмача, но не успел отдать ему наказ, как игуменья крикнула толмачу:
– Не погань голосом святость храма, гнилая душа! Без тебя сговорюсь с татарином.
Темник, заметив на лице толмача растерянность, крикнул:
– Скажи черной бабе, зачем мы здесь.
Но темник от неожиданности и сам растерялся, когда услышал заданный по-татарски вопрос игуменьи: