Запускал пальцы — крюками, вцеплялся до боли в свою темную густую молодую бородку… Но стыд, но позор, но унижение, унижение!..
Огул-Гаймиш начала устраивать празднества. Андрея сажала рядом с собой на возвышении, крытом ковром золоченым. Все могли видеть и понимать, что празднества и почести — для него, для этого круглолицего светлоглазого мальчика из этих дальних земель… Но для Каракорума и Сарая ничего дальнего нет. ВСЕ может принадлежать им!..
Тогда Александр увидел Андрея. Будто впервые. Растерянного, будто замершего, обмершего в этой растерянности… Конечно, Андрей был невинен, это им сыграли. Может, и нельзя было в него дуть, как в дудку или в трубу сигнальную, но двигать, как фигуру в игре на доске, оказалось возможно. И он не воспротивился. Конечно же не строил никаких козней против брата… Но ведь не воспротивился!.. И хотелось наказать его, невинного, так сохраняющего свою невинность… отомстить, наказать мучительно, унизительно… И пусть наказать Андрея — это наказать себя, Александр уже теряет терпение. И если этого добивается Сартак, он добьется!.. Но конечная победа, пусть ценою смерти Андрея и мучений Александра, конечная победа будет… она будет… Заря… Новая ночь…
Все эти празднества были — на кожаных подушках перед этими столиками низкими — ноги скрещенные… Розовоцветные кусты большого сада и плещущие его родники… Своды красной каменной палаты… Грохотанье бубнов, завывание труб и пение славутное многоголосое… Бесчисленные чаши с вином и сладким кобыльим молоком квашеным… Блюда, заваленные яркими цветными плодами привезенными… Груды, горы темные зажаренной крепко баранины и конины… Густой терпкий сладкий дух благовоний… Факелы…
Но Чика на тяжелый дух, видать, не жалился. И сидел в своей одежде, в лазоревой рубахе, никаких новых роскошных нарядов не было на нем… Будто окружившей его роскошью — принимая — пренебрегал… Неужто понял? Что? Что понял? Что мог понять?..
Александр смотрел… Как все — кроме него и франкских, италийских людей — накидывались на поданное мясо — хватали, рвали руками — игра — кто скорее, кто сильнее… В становище летнем ханском он играл в такую игру… Андрей брал помалу… Ханша вступала торжественно. Платье переливалось, будто огнями. Покрывало спускалось за плечи — от навершья короны до пят… Обнимала Андрея за плечи, за шею, не таясь… Подносила к его губам, к самым губам его, чашу золотую с темным крепким вином, от которого козьим мехом несло, и крепостью плодовой, и смолой… Он отстранял ее руку, брал чашу из ее пальцев и пил… На лице его являлось выражение лихости… Пожалуй, прежний Андрей не глядел с такою лихостью и не был так свободен в своих движениях… Она понуждала его пить еще и сама пила. И всякий раз, когда он уступал ей и пил еще, она смеялась и била в ладони, как маленькая девочка…
Тихий Александр сидел вместе с франкскими и италийскими послами. Она посмотрела и спросила громко:
— Почему вы не пьете? — и насупилась детски — обиженная девочка из кочевья. — Надо пить!..
И тогда Андрей сказал негромко, но отчетливо:
— Я не хочу, чтобы ты их принуждала…
И она посмотрела на него, как девочка, которую утешили, и не принуждала их более…
Андрей поднялся со своего места высокого и пошел… К Александру?.. Нет… Сел подле франкского посла и велел толмачу переводить свои слова. Александру не говорил ничего… Стал говорить послу… Был в опьянении, но говорил хорошо, складно, легко… Говорил, что любой человек, даже самый низкородный, может в духовном мире сделаться значимым, добиться… как святой Андрей Константинопольский, ведь он рабом был, а сподобился Божественных видений… «А мученичество деда моего, Андрея Боголюбского, искупило его мирские грехи и явилось ему наградой…»
Андрэ Лонжюмо слушал внимательно, для того чтобы после записать…
— Прав я? — Андрей произнес это скорее утвердительно, нежели вопросительно. Он сказал это Александру, обращаясь к нему так, будто ничего и не случилось, и не расставались они…
— Прав, — повторил Александр и заставил себя улыбнуться. Но Андрей, увлеченный своею речью, не ответил ему улыбкой и снова обратился к своему слушателю…
Александр подумал, что самое неодолимое в Андрее, самое то, делающее брата непонятным и даже опасным, — то, что он как будто и не извлекает никаких уроков из мирской жизни, не научается простым козням…
Теперь видел Андрея даже и почасту — на пирах. Но поговорить не довелось. И после Андрей уходил… во внутренние покои… к ней… И никто ведь его не гнал… Александр думал с досадой, что Андрей мог бы улучить время и поговорить с ним… А, впрочем, зачем? Что бы это дало? И без того ясно: никаких козней Андрей не строит, не может… И кто знает, не на этом ли свойстве Андреевой основал свою игру Сартак…