Тот день был солнечный. Андрей во дворе упражнялся в стрельбе из лука. На столб воротный накрепил старый щит и, натягивая тетиву до уха с тонкой серебряной серьгой, сажал стрелы — одну за другой — вокруг умбона— железного навершия с малыми полями посередке червленого поля. Стрелы вонзались точно, как метил. Подумал о монголах, о тартарских пешцах, как они идут в битву — туча стрел, и под прикрытием тучи этой — пешцы с короткими ножами-мечами — лавиной…
Аксак-Тимка подошел обыденно, ладони отирая о кожаные штаны, — приваду готовил, другим днем сбирались рыбу ловить. Обыденно подошел, но все чувства Андреевы уже давно были напряжены, изострены. Сердце екнуло, опустил лук, повернулся к подошедшему:
— Что сталось? Не томи, быстрей говори!
Охотник неопределенно мотнул головой и сказал спокойно:
— Князь Александр выехал из Переяславля своего…
Андрей понял тотчас, что это обыденное спокойствие — нарочно, чтобы и его успокоить, уверенность вселить в его душу. Но ни уверенности, ни спокойствия быть не могло; после каждого слова Аксака хотелось задавать вопросы, вовсе и никчемные; просто чтобы на свой лад попытаться успокоить себя, вот так спрашивая о чем-то…
Но Андрей себя пересилил, молчал и слушал.
— Князь Александр выехал из Переяславля своего. Но не в Новгород, в Орду едет, в Сарай. Охранный ярлык ему доставили из Сарая для пути его. Александр уж всем наговорил, не знает, воротится ли живым; вроде слыхал верно, извести ядом хотят его, как отца извели. Дружина с ним малая. Никто из братьев младших не едет за ним. Свое думают. Ярослав-Афанасий, тот с молодой женой; Михаил Хоробрит на великий стол владимирский поглядывает. Сбираться надо тебе, князь Андрей! Догоняй брата, с ним поедешь; нельзя иначе, своего-то охранного ярлыка нет…
Камень тяжкий скатился с души изнуренной Андреевой! Конец бездействию! Ехать, ехать!.. Внезапно раскинутые руки всплеснулись кверху, будто крылья; улыбка озарила юношеское лицо светом простодушия и открытой доброты…
Но тотчас нахмурился смущенно и поспешно отдал приказ:
— Малую охранную дружину сбирай мне. Сам останешься здесь, в Боголюбове, с остальными. Анку, кормилицу мою, пусть проводят в Тверь, к брату Афанасию. Для бережения. Танасу я верю. — Андрей на мгновение примолк. — Пусть скажут ему, что не хотел я обидеть его и на свадьбе его не был, потому что плохо мне было очень…
Особенно от этих последних искренних слов Андреевых сердце защемило у охотника. Таким беспомощным, таким юным видел своего господина. Но эта беспомощность в счастливом сочетании с доброй искренностью даже шла Андрею. Права его были природные, и, наделенный естественным достоинством человека высокорожденного, он и помыслить не мог о защите своих природных прав. Об этом должны были думать другие, желавшие восстановления природной справедливости… Аксак понимал, что природное величие, коим наделен Андрей, дается не каждому правителю, не любому князю. И братья Андрея вовсе не были низкородными, но никто из них не был жемчужной тучей — правителем величавым и беззащитным, возвышенным в своей красоте и доброте, пусть даже эта доброта и не имела важного смысла, и даже и никакого смысла пусть не имела…
«Пылают звездные колчаны»
ндрей легко догнал Александра. Не на дневке догнал, не на полуденном, от жары летней, привале. Догнал на дороге…
Еще сердце не уходилось от прощания с Анкой, она все хотела навязать ему Аксака. Хорошо, что охотник понял: навязываться молодому князю — не след… Пусть Андрей непрозорлив и непредусмотрителен в делах мирских, но у него уже нет более терпения ощущать над собой опеку, пусть и самую добрую. Нет! Сегодня для него, для его души лучше независимость и одиночество. Он сам с собою, дружинники и Александр — не в счет… И пусть эта свобода — неистинная, пусть она — всего лишь ощущение, но Андрей хочет ощущать ее…