Змей сейчас их, видно, пьет —
И ему по вкусу мед!..»
Голый, каменный отрог.
Двое встретилось дорог
У подножья этой кручи.
В небе — ласточки и тучи,
В небе — птицы, в небе — свет,
Звезд движенье и планет.
Подошли туда друзья,
Грусть на сердце затая.
Это место — для разлук,
Расстается с другом друг.
Флуер Андриеш достал
И играть тихонько стал,
Чтоб побыть еще немного
С другом — лишь одна дорога
У него отныне есть,
У Пэкалы ж их не счесть,
Он и рад бы с Андриешем
Дальше топать ходом пешим,
Но не может — новый путь
Здесь велит ему свернуть.
Андриеш бы тоже рад
Вновь с Пэкалой, наугад,
Вдаль, куда глаза глядят…
Но, вздыхая, вспомнил вскоре
Об овечках, о Миоре,
О своем великом горе,
И невольная слеза
Набежала на глаза.
«Не грусти! — сказал Пэкала
На прощанье чабану, —
Помни истину одну:
Ждет в пути тебя немало
Испытаний и трудов,
Будь же встретить их готов!
Смех в дороге не помеха,
Крепнет мужество от смеха».
Легких нет путей — дорог
Для того, кто одинок…
Долго брел наш пастушок
По тропе, лесной опушкой,
И, донельзя удивлен,
Странный холм увидел он:
Обращенный вниз верхушкой
И торчащий дыбом склон,
Где, вцепясь корнями, ели
И дубы из каждой щели
Вверх тормашками росли
И сосульками висели,
Достигая до земли.
А навстречу пастуху
Из дремучих дебрей сонных,
Вся в лишайниках, во мху,
В длинных прядях трав зеленых,
Вышла бледная, как смерть,
И худая, словно жердь,
Лешачиха, ведьма злая,
Та, что бродит, ковыляя,
В темной чаще боровой
И в тисках своих костяшек
Душит бедных певчих пташек,
Издавая хриплый вой.
Ведь Кикимора не в силах
Выносить с давнишних пор
Щебет птичек легкокрылых,
Веселящих здешний бор.
Ей противен смех беспечный,
Буйной пляски перебор,
Задушевный разговор
И простой напев сердечный.
Носом, длинным, словно клюв,
Недовольно потянув,
По-кошачьи Лешачиха
К пастушку подкралась тихо,
Прыгнула издалека
И схватила пастушка.
Испугался наш пастух,
Задрожал спервоначалу,
Но припомнил вдруг Пэкалу
И давай смеяться вслух
Над Кикиморой зеленой,
Этим смехом разозленной!
Смех все звонче, все сильней,
А Шишига — Растеряха
Побелела, и у ней
Когти разошлись от страха,
И немедленно она
Отпустила чабана,
Спину тощую согнула
И скорей в кусты нырнула.
Он, преследуя врага,
Издевался без умолку,
И носатая карга
С воплем превратилась в елку,
В сухостойкую метелку,
Растопырив, как рога,
Над кустами неживые
Сучья голые, кривые…
Зазвучал со всех концов
В глубине густых лесов
Хор звенящих голосов —
Жалобный, молящий зов,
Разнозвучный щебет птичий:
— Ты не стал ее добычей,
Уцелел в когтях карги,
Наш спаситель, странник смелый!
Пособи нам, помоги
И для нас, что можешь, сделай!
Черный Вихрь, проклятый бес,
В наш родимый край пролез;
Хищным коршуном с небес
Он обрушился на лес
И скалистый кряж старинный
Опрокинул вниз вершиной.
С этих пор деревья тут
Вверх тормашками растут,
Сохнут, вянут и желтеют,
Меж корнями ветер веет,
А макушки у земли
Расстилаются в пыли.
Есть одна малютка-птичка,
Золотистая синичка,
Голосистая сестричка,
Аурика — невеличка.
Стоит ей запеть опять,
Засвистать, защебетать, —
Холм вершиной кверху встанет,
В чащу солнышко заглянет.
Неизвестно, где она,
Эта Блестка-Золотичка,
Удивительная птичка.
Может быть, заключена,
Под землей погребена,
Замурована в пещере?
Или крошку съели звери?
Андриеш! Ты всех добрей,
Отыщи ее скорей!
Десять раз минули сутки.
Чабаненок сбился с ног,
Но исчезнувшей малютки
Разыскать нигде не мог.
А одиннадцатой ночью,
Расцарапав щеки в кровь,
Он искать пустился вновь
И увидел вдруг воочью
В непроглядной тьме густой