– Не безразличен, совсем нет. Но существует высшая Отчизна в чертогах Отца Небесного.
– Прочь с глаз моих! – прошипела Констанца, указывая рукой на дверь. – Вы меня разочаровали.
– Прошу, Бога ради, простить меня, убогого, – грустно улыбнулся Григорий. – Простите также за то, что не смогу сегодня вернуть вам сие платье…
– Во-о-он!
В этом гневном крике Сковороде вдруг послышалось что-то знакомое. «Такими же воплями гнал меня из Львова демон, обитавший в теле юноши!» – вспомнил он. Григорий отвесил разъяренной женщине низкий поклон и твердым шагом покинул апартаменты супругов Тома.
«Лидия – ртуть, а я сера!» – вспомнил он слова Констанцы. В книгах, с которых он начал свое постижение мира, сера твердо ассоциировалась с адом и его хозяином. Дьяволом.
Карта Таро с рогатой мордой и скованными рабами похоти.
Выходя из дома на улицу Отцов Тринитариев, Сковорода произнес Иисусову молитву и трижды перекрестился.
Павел Вигилярный уже давно не путешествовал по горам и вскоре понял, что решительно не успевает за старшим братом. Ему выпало нести в рюкзаке воду, пакет с бутербродами и один из канделябров. Груз не выглядел критическим, однако на пятом километре ходьбы горными тропами его спина под рюкзаком взмокла, а в коленях и голенях поселилась навязчивая боль.
– Далеко еще? – поинтересовался Павел, когда начал отставать.
– Не близко. Устал?
– Да, есть немного.
– Давай остановимся на минутку, – вдруг предложил старший. – Вижу, у тебя уже совсем дыхалка сбилась. Отдохни.
– Ну, о'кей, – Вигилярный-младший несколько удивленно посмотрел на «карпатского эсквайра». Насколько он знал своего брата, для Александра Петровича не были характерны вспышки сочувствия к слабым и отстающим.
Они присели на гладкий ствол поваленной ели и увлажнили горло водой.
– Ты на меня обиделся? – то ли спросил, то ли констатировал старший.
– Нет, не обиделся.
– Обиделся, я же вижу.
– Да говорю ж тебе: нет.
– Обиделся, обиделся, – прищурился Александр Петрович. – Жаба тебя душит из-за сорока процентов?
– Я тебе честно сказал, Саша, что не считаю такой раздел процентов справедливым, но мы с тобой все же одна семья. Я не буду кипеш поднимать. Пускай тебе будет сорок.
– Обиделся… – вздохнул старший.
Воцарилось молчание.
– Ты, брателло, часом ничего не заметил? – вдруг спросил Александр Петрович, всматриваясь в лесную перспективу, загороженную колоннадой звонких августовских деревьев, опиравшихся на лабиринт переплетенных серых корней.
– Нет, а что? – Павлу передалось беспокойство старшего.
– Да нет, ничего. Почудилось, – махнул рукой «карпатский эсквайр». – Ну что, отдохнул?
– Сколько еще идти?
– За соседней горой. Ты хотя бы дорогу запоминаешь?
– Не очень, – признался младший. – Эти повороты – они ведь все одинаковые.
– Это только так кажется. Ничего страшного, – заверил брата Александр Петрович. – Я тебе потом по карте все покажу, детально. Ничего там мудреного нет.
– Так что все-таки тебе там почудилось?
– Звук.
– Какой?
– Когда в тихую погоду сухая ветка ломается под ногой, то слышится такой звук, как выстрел. За несколько километров слышно.
– Я не слышал.
– Я когда-то тоже не слышал. В городе уши мхом зарастают. Но даже если ветка и хрустнула… Теперь здесь туристов полно.
– Да уж.
– Вот тебе и «да уж».
– А там, куда мы с тобой направляемся, туристов тоже полно?
– Раньше редко туда захаживали.
– А теперь?
– Будем надеяться, что теперь тоже.
Григорий продал сюртук (ночи были теплыми), сорвал пряжки с туфель, зачернил жженной пробкой барское платье и без особенных заморочек стал своим в компании бродяг, обитавших в районе Дорсадуро, на берегу грязного канала, названия которого он так никогда и не узнал. Единственной вещью, совершенно не нуждавшейся в трансформации, был его школярский мешок. Превращение пристойно одетого иностранца в нищеброда прошло настолько естественно, что он и сам удивился.