– Теперь ты будешь стражем ее сокровища, ее магицы, – поддержала «сестру» Лидия, поглаживая его тело. – А мы тебе будем помогать. Тебе же нравятся такие помощницы, правда?
– Правда, правда… А при чем здесь Сковорода? И этот дядька в носатой маске? Кстати, куда он делся? – Павел Петрович твердо решил прояснить некоторые моменты, прежде чем многоименная Богиня начнет радоваться, а некие загадочные врата открываться.
– Скоро ты обо всем узнаешь, – заверила Вигилярного Лилия и ловко запрыгнула на него. – Обо всем-всем. Поверь мне, ты никогда не пожалеешь о том, что потерял этой ночью.
Дорога без конца. Он снова бредет неизвестно куда. Он проснулся ночью и ощутил зов дороги. Кто-то звал его, звал к восстановлению странствующего чина. Это был не простой зов, он был царем, императором, папой призывов, и Григорий не смог ему сопротивляться. В ночь первого снега он тихо выскользнул из киновии и направился припорошенной дорогой на север, туда, где, по его расчетам, пролегал Волошский тракт. Побег сей в его собственных глазах выглядел жалко и малодушно. Он признал свое поражение. Пронзительная наука афонских подвижников так и осталась для него недоступной тайной.
Обидный для Григория парадокс заключался в том, что именно разум, самый могущественный из его инструментов постижения Божьего мира, оказался непреодолимым препятствием на пути к истинному, отрицательному богопознанию. Разум упрямо не желал засыпать (а на самом деле умирать!), и Григорий не мог не сочувствовать сопротивлению собственного разума. Живого и жаждущего знаний. Теперь он знал, что для того, чтобы оспорить мир позитивный, нужно сначала потушить в душе изначальное пламя творения, опуститься на уровень Онисима и Богдана, отдаться бесу меланхолии, убедить себя в наступлении скорого исполнения времен и тогда уже, перед лицом скорой и неминуемой вселенской гибели, отчаянно и бесповоротно нырнуть в Божественный Мрак исихастов.
«Это не мой путь», – мысленно повторял и повторял он, и сразу спрашивал свой спасенный разум:
«А каков же мой?»
И не получал ответа.
Даже намека на ответ.
Даже тени намека.
Он шел пустынной дорогой: одинокий, бездомный, беспутный. Снег мгновенно припорашивал его следы.
«Вот так и пройду этим миром, не сродный с учениями и системами. Не признанный авторитетами, не получивший посвящений и вещих паролей. И сразу же после смерти на следы мои сойдет снег забвения. Ни революционер, ни святой не получится из меня. Буду петь в церквях, учить школяров в бурсе. Кто знает, может быть, в тех непутевых чинах найду тропу, ведущую к истинному смирению? Наверное, еще рано мне приступать к отрицающим упражнениям афонских молитвенников. Дождусь, когда волосы поседеют, разум устанет познавать, а телесные страсти утихнут. Тогда вернусь к Авксентию или к его досточтимым ученикам. Они люди святые, милосердные. Не отвергнут убогого, примут».
Он прошел село, на миг остановился возле дома, где жила семья Нырка. Воспоминание о досадном недоросле дало толчок новым отчаянным мыслям Григория. Как, не выходя из смиренной и странствующей формы своей, найти путь к простым сердцам, к разумам убогих духом и судьбой? И нужно ли тот путь искать?
Он двинулся дальше, окруженный отчаянием, и рассвет не принес ему обычного облегчения. Серым и тусклым был тогдашний восход солнца, тяжелые тучи цепляли верхушки тополей, и снег сыпался из них, как перхоть с бород немытых иноков.
Он шел, шел и впервые за последние недели не исчислял девяток и троек при вдохах и выдохах. Странно, но это принесло ему великое облегчение.
«Это меня Авксентий так испытывал, – размышлял Григорий. – Запутал глупого и восторженного профана числами и затыканием ноздрей. Во враках, яко в пустой шелухе, спрятал старец премудрый зерно Истины. Посмеялся надо мной, представив учение афонских отцов в обличье бессмысленных уроков и правил. Отрыгнул меня, яко блевотину. Если бы я сразу уразумел иронию, заметил сей капкан, то надлежаще подготовил бы себя к испытаниям и сподобился бы допуска к правдивым тайнам. А я, как мальчишка, кинулся сопеть через левую, через правую. Впал в детское мудрствование. Опозорился. Потерял, по простоте неправильной, уважение старца. Даже не потерял, так как не было у святого человека ко мне и малой доли уважения… – Он набрал полную горсть снега и приложил его к раскаленному злыми мыслями лбу. – Жалкий школяр, отставной пиворез, сектярский нищий, фигуральное посмешище, сухая мотыль – вот мои истинные чины и титулы перед Сущим…»