Лунит, один из тех странных тонких роботов II класса с головой в форме луковицы, выполнявших почти всю человеческую работу на Луне, стоял, заложив руки за серебряную обшивку, и строго отвечал что-то остановившему его господину в неопрятном комбинезоне, какие носили инженеры.
Услыхав с другой стороны подъезда шаги кого-то, всходившего на лестницу, Лунит повернул большую круглую голову и, увидав русского графа, занимавшего у них лучшие комнаты, наклонившись, объяснил, что сообщение было получено и что дело с наймом модуля состоялось.
— А! Я очень рад, — сказал Вронский. — А госпожа дома или нет?
— Они выходили гулять… но теперь вернулись, — отвечал Лунит в свойственной его классу прерывистой манере говорить.
Вронский снял со своей головы мягкую с большими полями шляпу и отер платком потный лоб и отпущенные до половины ушей волосы, зачесанные назад и закрывавшие его лысину. И, взглянув рассеянно на стоявшего еще и приглядывавшегося к нему господина, он хотел пройти.
— Господин этот русский и спрашивал про вас, — сказал робот.
Со смешанным чувством досады, что никуда не уйдешь от знакомых, и желания найти хоть какое-нибудь развлечение от однообразия своей жизни Вронский еще раз оглянулся на отошедшего и остановившегося господина. Лупо, не доверявший незнакомцам, подался назад и оскалил зубы, но через мгновение Вронский узнал господина, резко сказал роботу «Фу!» и широко улыбнулся.
— Голенищев!
— Вронский!
Действительно, это был Голенищев, товарищ Вронского по Пажескому корпусу. Товарищи совсем разошлись по выходе из корпуса и встретились после только один раз. Теперь же они просияли и вскрикнули от радости, узнав друг друга. Вронский никак не ожидал, что он так обрадуется Голенищеву, но, вероятно, он сам не знал, как ему было скучно за много верст от дома в компании одной только Анны, которая была единственным человеком в этом долгом путешествии. Он забыл неприятное впечатление последней встречи и с открытым радостным лицом протянул руку бывшему товарищу. Такое же выражение радости заменило прежнее тревожное выражение лица Голенищева.
— Как я рад тебя встретить! — сказал Вронский, выставляя дружелюбною улыбкой свои крепкие белые зубы.
— А я слышу: Вронский, но который — не знал. Очень, очень рад!
— Войдем же. Ну, что ты делаешь?
— Я уже второй год живу здесь. Работаю. Копаю, копаю и еще раз копаю.
Теперь Вронский понял, отчего товарищ был одет в комбинезон, перепачканный грязью. Опытный инженер, специализировавшийся на поиске и извлечении ископаемых, он получил лицензию от Экстраорбитального департамента Министерства на бурение лунной поверхности. Предметом поиска был Волшебный Металл — в теории, если в русских землях был когда-то найден грозниум, и технологии, основанные на его использовании, позволили отправить человека на Луну, то и Волшебный Металл, без сомнения, однажды должен был быть найден. Впрочем, сейчас, как грустно отметил Голенищев, в числе его находок — валуны да пыль.
— А! — с участием сказал Вронский. И затем решился заговорить о сложном предмете, о чем он знал, все равно рано или поздно придется говорить.
— Ты знаком с Карениной? Мы вместе путешествуем. Я к ней иду, — по-французски сказал он, внимательно вглядываясь в лицо Голенищева.
— А! Я и не знал (хотя он и знал), — равнодушно отвечал Голенищев, заранее узнавший обо всем от услужливого Лунита.
— Да, он порядочный человек и смотрит на дело как должно, — довольно сказал Вронский своему роботу-компаньону. — Можно познакомить его с Анной.
Вронский в эти три месяца, которые он провел с Анной на Луне, сходясь с новыми людьми, всегда задавал себе вопрос о том, как это новое лицо посмотрит на его отношения к Анне, и большею частью встречал в мужчинах какое должно понимание. Но если б его спросили и спросили тех, которые понимали «как должно», в чем состояло это понимание, и он и они были бы в большом затруднении.
В сущности, понимавшие, по мнению Вронского, «как должно» никак не понимали этого, а держали себя вообще, как держат себя благовоспитанные люди относительно всех сложных и неразрешимых вопросов, со всех сторон окружающих жизнь, — держали себя прилично, избегая намеков и неприятных вопросов. Они делали вид, что вполне понимают значение и смысл положения, признают и даже одобряют его, но считают неуместным и лишним объяснять все это.
Вронский сейчас же догадался, что Голенищев был один из таких, и потому вдвойне был рад ему. Действительно, Голенищев держал себя с Карениной, когда был введен к ней, так, как только Вронский мог желать этого. Он, очевидно, без малейшего усилия избегал всех разговоров, которые могли бы повести к неловкости. Он не знал прежде Анны и был поражен ее красотой и еще более тою простотой, с которою она принимала свое положение. Она покраснела, когда Вронский ввел Голенищева в его грубых одеждах, с сияющим шлемом, болтавшимся на ремешке, с его I/Лопаткой-киркой/40(b), позвякивающей на боку. Эта детская краска, покрывшая ее открытое и красивое лицо, чрезвычайно понравилась ему.