— Но, раз уж вы начали, на вас лежит ответственность.
— Ответственность? Перед кем? Перед теми, кто не хочет меня слушать?
— Я же вас слушаю.
— Ну, хорошо. — Флеминг бродил но комнате, подбирая бумажки, всякий хлам и бросая все это в корзину. — Я только расскажу вам, с чем вы здесь имеете дело.
— Если вы предложите что-нибудь конструктивное… — После брэнди голос Рейнхарта стал увереннее.
— Послушайте… — Флеминг наконец остановился в ногах кровати и оперся о спинку, сосредоточившись уже не на том, что было в комнате, а на своих мыслях. — Вот все вы только и спрашиваете: «Что?», «Что это такое?», «Что оно делает?», и никто, кроме меня, не спросил: «Зачем?» Зачем чуждый нам разум за две сотни световых лет отсюда не пожалел трудов, чтобы затеять все это?
— Разве мы можем ответить на этот вопрос?
— Мы можем строить логические заключения.
— Догадки.
— Ну, если вы не хотите додумывать до конца…
Глава 7. Часть 3
Он резко выпрямился, и его руки бессильно упали. Рейнхарт понемножку потягивал брэнди и ждал. Через минуту Флеминг снова успокоился и чуть смущенно усмехнулся.
— Старый черт вы эдакий! — Он сел рядом с профессором. — Ведь это же логический разум, где бы и каким бы он ни был! Он посылает ряд инструкций, составленных в абсолютных терминах и описывающих устройство, которое мы интерпретируем как счетную машину. Зачем? Или, по-вашему, они сказали себе: «Ах, какая интересная техническая информация. Ну-ка, растрезвоним о ней по Всей Вселенной — вдруг кому-нибудь да пригодится?»
— Очевидно, сами вы так не думаете?
— Не думаю. Потому что там, где разум, там и воля. А где воля, там и честолюбивые устремления. Предположите-ка, что этот разум желает распространиться.
— Ну что ж, теория как теория.
— Это единственное логическое предположение! — Флеминг ударил себя кулаком по колену. — Так что же делает этот разум? Он отправляет послание, которое могут принять, понять и воплотить в жизнь другие цивилизации. Техника роли не играет, как не играет роли марка радиоприемника, который вы покупаете: программы для всех одни и те же. Важно то, что мы берем их программу, — программу, которая, используя математическую логику, может приспособиться к нашим условиям — или любым другим, если уж на то пошло. Машине известны основные формы жизни, и она выясняет, к какой из них принадлежим мы. Выясняет, как работает наш мозг, как устроено наше тело, как мы получаем информацию о внешнем мире, — мы рассказали машине о нашей нервной системе и наших органах чувств. И вот она создает существо, у которого есть тело и орган чувств — глаз. У него ведь есть глаз, не так ли?
— Да, есть.
— Возможно, это существо весьма примитивно, но это уже шаг вперед. Дауни считает, что пользуется машиной, а на самом деле машина использует ее!
— Шаг к чему? — небрежно спросил Рейнхарт.
— Не знаю. К какой-то форме господства.
— Над нами?
— Только это и можно предположить. Рейнхарт поднялся и, медленно и задумчиво пройдя через комнату, поставил пустой стакан рядом с остальной посудой.
— Не знаю, Джон. Флеминг, по-видимому, почувствовал, что Рейнхарт колеблется, и мягко сказал:
— Первые путешественники, вероятно, казались туземцам вполне безобидными. Добрые старенькие миссионеры в смешных пробковых шлемах… Но кончилось-то тем, что они стали их правителями.
— Возможно, вы правы. — Рейнхарт благодарно улыбнулся ему. Это было совсем как в прежние времена, когда оба они думали одинаково — Впрочем, миссионер этот довольно необычный.
— Скажите, какой у него мозг, у этого существа Дауни? — Рейнхарт пожал плечами, а Флеминг продолжал: — Мыслит оно, как мы или как машина?
— Еще не известно, мыслит ли оно вообще.
— Если у него есть глаз, то есть и нервные центры, значит, должен быть и мозг. Но какой мозг?
— Вероятно, тоже примитивный.
— Почему? — возразил Флеминг. — Почему бы машине не обзавестись придатком к своему разуму — вспомогательной машиной, которая функционирует так же, как и главная, но в отличие от нее обладает органическим телом?
— А какая ей от этого польза?
— Какая польза от органического тела? Машина, наделенная органами чувств? Машина с глазом?
— Вы никого в этом не убедите, — сказал Рейнхарт.
— Не растравляйте мне раны.
— Вам придется остаться при машине, Джон.
— Для чего?
— Для того, чтобы ее контролировать. — Решение было принято много часов назад, и теперь Рейнхарт говорил твердо. Флеминг покачал головой.