В кипяток плюхалась сосиска, за ней вторая, и Виталий Борисович продолжал рассуждать дальше.
Каким бы совершенным не казался себе человек, конструкция его явно далека от совершенства. Что это? Ошибка создателя или намеренно заложенная составляющая уже иной эволюции? Крайне любопытно. Вопросов рождалось множество, и не все они выглядели наивными. Встречались такие, ответить на которые решился бы не всякий умудренный богослов или исследователь теологии.
Сосиски меняли цвет, раздувались и нехотя всплывали.
Почему никто не возражает, не протестует и не выходит на митинг с требованием запретить продажу сосисок? Ведь наши магазины буквально завалены трупами животных! А в чем тогда разница — съесть кусок мяса, сидя за праздничным столом и беседуя о поразительно возвышенной теме любви, либо разрывая перемазанную и дымящуюся теплой кровью тушу с выпученными и еще живыми глазами?
Сосиски начинали кувыркаться и подпрыгивать, подсказывая, что разделяют позицию Виталия Борисовича. На столе появлялась горчица, свежий с румяной корочкой хлеб, иногда бутылка пива — спиртного товарищ Шумный не любил. Почему? Ответ был на удивление прост — Виталий Борисович не выносил компании, хотя и ужинал в полном одиночестве. Небольшой опыт прошлого подсказывал: стоит пропустить пару рюмочек, как к нему непременно пожалует собеседник, который засыплет его массой вопросов. Этот незваный посетитель был крайне навязчив, невоспитан и не отличался приятными манерами. Ему постоянно всего не хватало — сосисок, картошки и, конечно, спиртного. Спорить с ним и тем более воспитывать бесполезно — пустая трата времени и сил. Поэтому только бутылка пива, и только одна — которого нахал не любил или брезговал.
Удивительно, — произносил Виталий Борисович, чувствуя тепло и полное отсутствие негодяя. — В чем разница? Одна и та же энергия, что в твоем животе, что в баке автомобиля! Никакой оговорки! Память сохранила неподдающиеся пересказу мгновения, когда еще простой водитель Шумный заправлял машину. Поворот ключа, и он чувствовал, как удовлетворенно и, главное, сыто урчит движок машины. Металлическая бестия испытывала удовольствие, когда в ее нутро заливали вонючее пойло. Виталий Борисович был готов присягнуть — звук двигателя менялся! И в этом звуке он слышал ни что иное, как великое удовлетворение! Возможно, он и поделился бы с кем-либо своими наблюдениями, однако опасение, что его неправильно поймут, сдерживало, хотя желание сказать терзало долго и постоянно.
Еще один день, — говорил Виталий Борисович и ложился на кушетку, — как ты его прожил? Вопрос адресовался, как вы понимаете, самому себе, однако лишь с той разницей, что обращался товарищ Шумный к своему мундиру, висящем на кресле. Мундир молчал — такова участь любого мундира. — И я устал, — продолжал беседу младший уполномоченный. — Ты пока отдохни, повиси, сил наберись, я завтра в гражданке пойду, поэтому у тебя вроде как выходной…
Виталий Борисович был в мундире, и медалей оказалось неожиданно много, даже какой-то орден. Вот только за что? Вокруг какие-то люди, и почти все в мундирах. Вероятно, коллеги, но знакомых — никого. Ходят туда-сюда, о чем-то беседуют и явно чего-то ждут. Виталий Борисович тоже ждет, а чего именно — не знает. Здравствуйте, говорят ему. Здравствуйте, отвечает он, хотя не может вспомнить, кто с ним только что поздоровался. Вновь — здравствуйте! И вновь Виталий Борисович кивает в ответ. И вдруг все заволновались — он это почувствовал и сам разволновался — немного вспотел, а платка, чтобы удалить испарину, нет. Ладошкой вытер липкий пот. Почему пот часто липкий? — От волнения, вероятно. Интересно, другие тоже вспотели? Ага! Куда-то двинулись! Виталий Борисович тоже двинулся, хотел было ускорить шаг, чтобы не отстать, а потом глядит — никто не торопится или по крайне мере делает вид. И он делает вид, что не торопится и с кем-то начинает вести беседу — говорит всякий вздор и полную чепуху. И собеседник его тоже несет вздор — получается беседа. Идут — плывут в людском потоке и журчат: кто негромким голосом, кто орденами — орденов много и они тоже ведут беседу с другими орденами. Затем поток, как ручейки, множится — иные направо, иные налево. Виталия Борисовича отнесло налево — он не возражал, места должно хватить всем. Свое место он уже давно наметил и теперь к нему пробирается. Извините, — говорит Виталий Борисович и улыбается. — Ничего, ничего, — отвечают ему и тоже улыбаются. Приятно иметь дело с культурными людьми. Еще немного — каких-то метров пять. Виталий Борисович чувствует неловкость — перед ним генерал, а вот еще один. Уже два генерала, оба сидят в креслах. Пройти нужно боком, идти крайне сложно — ноги для хождения боком не предназначены — только вперед, в крайнем случае, назад. Но вперед или назад невозможно — только в сторону. А еще обязательно передом, задом — никак нельзя, и потому что два генерала и вообще нельзя — дурной тон. Потому как тот, кто сидит в кресле, может ненароком ткнуться лицом тебе в зад, а это и вовсе ни к чему. Тыкаться в постороннего человека и другим местом непозволительно, а тут задом! Наконец сел и перевел дыхания, и все другие тоже перевели дыхание — добрались. И вновь загудели, как мухи по весне. Минуту гудят, другую — ждут и, конечно, смотрят вперед себя. Виталий Борисович всегда считал себя неотъемлемой частью коллектива, поэтому и он обратил свой взгляд в уже указанном направлении, то есть вперед. И тут выходит на сцену ведущий — когда людей много, а в зале, где собрался народ, было полным полно людей, обязательно должен быть ведущий. Вот он и вышел. И все захлопали — просто так или устали ждать. А ведущему, вероятно, этого мало — стоит, смотрит в зал и молчит — пустил паузу. Притихли.