Почему он не может мыслить как прежде?
Еще один писк.
Потому, что больше не будет как прежде. А как будет? Так и будет — никак!
Город изменился — не узнать. Да и как узнаешь, если память пропала? Одни только чувства. Почувствовал знакомый запах — вспомнил. Исчез запах, и тут же забыл.
Он летел долго или так ему показалось. Летел, пока не ударился. Не больно, даже смешно — прежде таких высоких столбов не ставили. А пьяные валялись и прежде и сейчас. Пусть думают, он пьяный. Пьяный тот же мертвец — ему плевать на окружающих и на себя плевать. Мальчик с девочкой идут. Он и она — гимназисты? Тогда почему без формы? Ранцы за плечами, а в ранцах книги, книги, книги…
Книги! Ему нужны книги!!! Люди всегда пишут книги, они не могут не писать! Если они действительно не могут — напишут за них, другие напишут!
Он уже шагал — устал летать. Пройтись немного для разнообразия, чтобы как они, как люди, ногами по грязи, и по луже, и по доске… хорошо, хотя утомительно.
Книги, книги, книги…
Ветер уже подхватил угрюмого мужчину в сером плаще и вместе с опавшими листьями поднял высоко в воздух — мелькнули только холодные глаза.
А вот тут действительно высоко, но не чертовски… там он еще не бывал…
Особенно понравились сапоги — настоящая свиная кожа и в тон ей тужурка, тоже кожаная. Скрипят — и сапоги, и тужурка — поднимают настроение. Ефим Пафнутьевич прошелся, крякнул от удовольствия и запустил руки в карманы. Повернулся на каблуках и вновь крякнул. Много ли нужно человеку для счастья? Пустяк! Для полного счастья был нужен наган, а лучше маузер в деревянной кобуре. Маузера не дали, дали наган — тоже неплохо! Крутанул барабан и выбросил руку вперед. Сколько же ты жизней забрал, дружок? Судя по возрасту — немало.
— Бах, — Сидорчук выстрелил и представил, как он и в самом деле жмет курок и кого-нибудь убивает. А этот кто-то еще не знает, что у него настоящий револьвер системы наган, а сам Ефим Пафнутьевич уже совершенно другой человек! Уполномоченный он!
— Уполномоченный, — произнес Сидорчук, вслушиваясь в слово, что ласкало слух и согревало душу. — Будешь капризничать, пущу тебе пулю в лоб! Промеж глаз! Или в брюхо? В брюхо оно болезненней и помирать ты будешь долго — минут десять. Лежишь, смотришь полными от страха глазами и видишь. Не меня, старуху видишь — бабку в черном, а кто ее позвал? Кто в дорогу отправил? Ефим Пафнутьевич! И ждать ее заставил Ефим Пафнутьевич!
Первое крещение с товарищами, хотя называли его одним и тем же словом «мероприятие». Хорошее слово — многозначное, какой желаешь смысл, тот и вложи. Дурак не поймет, а когда поймет, уже поздно, поэтому он вдвойне дурак! Взгляд, как и осанку, перенял у товарищей, так и сказали: смотри на нас и делай как мы. Получилось, конечно, не сразу, но получилось. Как не удалось сразу пальнуть из нагана, только вытащить. Революция была в опасности даже в тихой мещанской квартире, заставленной дорогой мебелью. Опасность поджидала и в тихой спальне, где спала девочка — не состоявшаяся барыня. А пахло там как? Пряниками и колбасой, наливочкой и шоколадом, и еще чем-то — загадочным и прекрасным. А он в сапогах, а на сапогах пуд грязи и все на ковер, на ковер. На стул сел без приглашения, а стул — он его никогда прежде не видел, даже подумать не мог — ума не хватило, чтобы на таком стуле всю жизнь сидеть. А он и сидит, словно сидел всю жизнь и по сторонам не смотрит, а хочется! Ужасно хочется! А он не смотрит — борется с самим собой. Вот он враг! Тщедушный, с паршивой бороденкой! У этого гада даже борода не растет! Насколько он сволочь, гидра контрреволюционная, что борода у него расти отказывается! Мандат читает! Грамотный! Да чего там читать? На подпись глянь — там все сказано! Опять читает!!! Ну не дурак ли он, в самом деле?
— Золото, деньги, иные ценности, приобретенные преступным путем, сдать не желаете?
Это уже командир Никита — для своих, конечно. А вот для таких с паршивой бороденкой — уполномоченный Семенюк Никита Назарович. Выдержка какая! Нет, чтобы без разговоров в зубы! А он: не желаете в добровольном порядке?
— Приступайте, товарищи.
Ефиму Пафнутьевичу повезло — ему достался комод с дамским бельем. Он, естественно, рисовал в своем скупом воображении всякие там рюшечки и оборочки, но чтобы до такой степени! Народ с голодухи пухнет, а они, сволочи, в белых трусах ходят! Чулочки кружевные, ленточками перехваченные, и сколько этих чулков! А трусов сколько!!! На каждый день, что ли?