— Ну? — у Никиты голос серьезный, а взгляд любопытный, и он, похоже, заинтересовался дамскими панталонами. Или он, как и Ефим, никогда прежде их в живую не видел? Подержать хочет — пощупать собственными руками.
— Нашел чего?
— Ищу, — мрачно процедил Сидорчук и продолжил поиск преступно нажитого имущества.
А потом все дружно пили самогонку и громко ржали, вспоминая «мероприятие». Делились впечатлениями и обсуждали результаты работы. Затем начались «акции» — это уже серьезно, парней брали в оцепление с трехлинейками, чтобы не убежали, а тех, кто пытался, стреляли — клацали затворами, и как в тире, кто быстрей. Ефиму не везло катастрофически — выскочит с наганом, а там уже труп — штыками добивают для верности и экономии боеприпасов.
Чем больше проводили мероприятий и акций, тем больше революция оказывалась в опасности. Работали на износ, исчезла романтика, не хватало самогона, но враг не сдавался. Он множился, как гидра, принимая всякий раз новый образ и переезжая в новый дом. Сапоги уже не радовали, кожаная тужурка пропахла потом, а наган надоело чистить.
Сначала он взял колечко — крохотную безделушку, которую незаметно опустил в карман. Затем еще, уже с брилиантиком, так как понял — за эту дадут больше. Харчи бесплатные, конечно, хорошо, и наган неплохо, но хлебом единым сыт не будешь, а тут оказия славная. Да и у кого берем? К чему им теперь барахло, а революции хватит — вывозили подводами. Первого своего мертвеца Сидорчук не видел — выстрелил вслед, а уж потом ребята добили. Ходить смотреть отказался, хотя приглашали. Куда интересной было заниматься экспроприацией — слово, произнести которое Ефиму не удавалось три дня.
— Кажись, у тебя первый, — подсказал Никита, — с починным, завтра ставишь. Вот колечко-то и пригодилось. Кроме сальца с огурцами кислыми, рыбки купил копченой и колбаски свежей — товарищам понравилось.
— Ну и как тебе? — спросил командир после очередной порции самогона, вытирая липкие пальцы о штаны.
— Вкусно.
— Я о другом, я о покойнике, — направил мысль в нужное русло Никита.
— А что покойник?
— Не страшно было? Все же тварь божья — человек.
Было ли ему страшно? Скорее интересно — попадет или нет. Стрелять-то Ефим не умел, а тут в первый раз и сразу в человека.
— Он же побежал.
— Верно, побежал, действовал ты правильно, согласно инструкции. Чего, спрашивается, ему бежать, если он не враг? Значит, враг, хотя оружия у него не было, ты же вроде его и обыскивал?
— Обыскивал, — согласился Ефим.
— Испугался и побежал, думал, повезет, а тут ты его хлоп и наповал — не повезло. Решительный ты парень, молодец. Скажу тебе, не каждому дано, чтобы вот как ты — решительно и, главное, — наповал. Есть в тебе, Ефим, какой-то стержень, ну что, повторим?
Хотя стержня, как выразился командир, у Ефима как раз и не было. Была пустота — бездонная яма, которая поглощала все чувства — и хорошие, и плохие. Еще таких людей иногда называют уравновешенными. И смеяться они от души до слез не умеют, как и плакать — не получается. Маятник души застыл в среднем положении и не желает нарушить равновесие — качнуться в одну из сторон. Им, вероятно, удивительно легко приходится в жизни — яма-то внутри бездонная.
Выстрелил. А к чему ему наган дали? На боку носить? Или по вечерам смазывать? В тот день он его достал, прежде чем скинуть сапоги и завалиться на матрас. Глянул, возможно, в первый раз с уважением и каким-то трепетом. До чего совершенна человеческая мысль! Это надо же придумать такую штуку, чтобы пальцем нажал, и нет человека! Глаз прищурил, пальчиком пошевелил, и нет человека! А его же кто-то девять месяцев под сердцем носил, прислушивался, имя придумывал, а затем долгими ночами не спал… а тут он, Ефим Пафнутьевич, с казенным наганам — бац!
Враг он! Этот покойник — самый настоящий враг. А побежал он, чтобы завтра придти с господами и уже его, Ефима, из нагана положить или вообще на фонарном столбе вздернуть.
Без нагана нынче нельзя — греет он и уверенность придает. Сапоги и тужурка кожаная — уважение, а наган — уверенность. Однако тут же в голову скакнула новая мысль. Наган-то хорошо, только у него, идиота, железяки бестолковой, мозгов никаких! Кто в руки возьмет, тот и хозяин.
Домой Виталий Борисович добрался разбитый. Сил не было даже снять башмаки — он их сбросил, сначала один, затем второй. Они разлетелись по комнате, явно недовольные поведением своего хозяина. Вероятно, даже выругались — товарищ Шумный отчетливо слышал их брань в момент приземления. Книги же бережно положил на стол.