Меня эта речь разозлила ещё больше – надо же, баба Вера всё решила за нас, разложила по полочкам – кому и что делать. А ведь именно эти приготовления Яги почувствовала Василиса, именно из‑за них ей пришлось скрепя сердце готовить Анфису мне в жёны, чтобы не разрушилось пророчество Пелакина. И всё только потому, что кое‑кому захотелось пожить в своё удовольствие, проматывая сто лет назад заработанный капиталец. Я посмотрел на Василису и накрыл её моим заклинанием прозрачной каски, а Яге спокойно сказал:
– Верочка, ты забыла самое главное – хранитель Заповедного леса должен быть одиноким, и самое главное, он не может никого любить. А Василиса не одинока, так как является моей законной женой, а что самое главное, она меня любит.
Мне показалось, что после моих слов с Василисы будто пелена какая‑то спала:
– Да, бабуля, а ведь точно, не получится у меня стать Ягой сейчас.
– Что значит – не получится? – заволновалась баба Вера.
Я почувствовал, как волшебные щупальца ментальных заклинаний поочерёдно заскользили по нашим мысленным каскам, но внутрь пробраться не смогли.
– А то и значит, не примет меня Заповедный лес как хранителя, ведь ему нужна одинокая и свободная женщина, и как я могла такое забыть?
– Что значит не свободна? Я сейчас своей властью отменю ваш брак. Тоже мне, преграда нашлась! Только скажи!
– Вот тебе мое слово: я люблю Александра, он мой муж, и разводиться с ним я не собираюсь.
– Любишь? После того, что он с Анфиской вытворял? Да этот охальник тебе почти рога наставил! Несколько раз с ней целовался, сама подглядывала!
– Я тоже видела – чисто дружески и для сотворения заклинания – не измена нисколько. Ещё раз повторяю: я его люблю и бросать не собираюсь.
Баба Вера какое‑то время помолчала, она явно оказалась обескуражена неудавшимся внушением, но виду не подала, стараясь держать марку:
– И не стыдно тебе? Старенькую больную бабушку хранителем до скончания веков собралась оставить?
– Во‑первых, не навсегда, мы с тобой в прошлый раз договаривались на тридцать пять лет – маленькая Верочка уже ждет своей очереди, чтобы стать Ягой. А во‑вторых, я с тобой не так давно тренировалась на мечах, на старенькую и больную ты никак не тянешь. Да и с Алексой ты дралась на равных, а она крепкая тренированная девчонка – воин клана Воздуха.
– Ах, значит, так? – насупилась Яга. – Не хотите отпустить? Но и как цепную собачку меня возле избушки на курьих ножках оставить не сможете! Я отправляюсь путешествовать!
– Бабуленька, да что ты так переживаешь! Никто не собирается силой заставлять тебя что‑либо делать. Хочешь путешествовать – пожалуйста, я только порадуюсь за тебя!
– А не врёшь? – Яга недоверчиво посмотрела на нас, словно пытаясь просверлить взглядом сквозные отверстия. – Ладно. Иди, Васенька, обниму тебя. Не держи на меня зла, ты ведь мне как дочь за эти тридцать лет стала. И всё. Хватит нежностей, не люблю я этого. Верочку береги. Пойду, а то меня совсем на жалость пробьёт. Прощевайте и не кашляйте.
Яга надела шляпу, перекинула мандолину через плечо и пошла прочь, и вскоре её высокая стройная фигура затерялась в толпе, а у меня в голове вдруг зазвучала песня: «Я была молода, и самца я себе выбирала». Нет, всё не так – подумалось мне, никто меня не выбирал, решение принимал я сам и отступаться от него не собираюсь!
Мы с Василисой остались на лавочке вдвоем, я не сдержался и начал задавать вопросы, которые за время разговора с бабой Верой меня прямо‑таки переполнили:
– А как Заповедный лес отнесётся к тому, что Яга путешествует?
– Прекрасно, можешь не волноваться, думаешь, откуда у бабы Веры состояние взялось? Она в конце девятнадцатого века несколько лет путешествовала по Италии и заработала, уж как ей это удалось – не знаю, но Заповедный лес тогда ничуть не пострадал.
– Это радует, смущает другое, если вы вот так запросто умеете влезать в голову друг другу, стирать или добавлять воспоминания и зрительные образы, ставить запреты и внушать какие‑то мысли, то тогда чему вообще можно верить? Ведь если рассуждать логически, то ты могла мне внушить все события последних недель, да и первую нашу встречу у тёти Лизы тоже?
Василиса внезапно помрачнела и сказала, глядя мне прямо в глаза:
– Я могу тебе поклясться, что всё, что произошло с нами, – чистая правда и никто тебе ничего не внушал, да и вообще, к тебе в голову я практически не лазила – не по‑людски это. Даже когда ты меня обвинял в том, что мысли читаю, то я читала их по твоей физиономии большей частью.