— Вроде и некому, — сообщила Люта, поворошив память. — Все, кто могли худа желать, мертвы уже.
— Вот так совпадение, — мрачно заметил чудь, и не дожидаясь реакции Люты, добавил. — Иными словами желающих тебя на тот свет отправить пруд пруди, ажно не сосчитать.
На этот раз Люта не утерпела, и меча глазами молнии, вспыхнула, аки факел.
— Тебя послушай, все же просто в жизни. Вот тебе черное, вот тебе белое, а посередке, значит, и не бывает иных цветов, ой да складно-то как! Хорошо быть перекати-полем белоглазым. Никому-то ты не служишь, пропитание на зиму добывать тебе не надобно, не надобно работать, спину согнув, да хозяйство вести, будь оно проклято! Захотел, руку в землю, хвать — вот тебе и драгоценны камушки. Вот тебе богатство! Руку протяни свою. А рука-то посмотри дюже сильная, тяжелая. Кто на такого позарится? Кто худо замыслит? Ни лиха, ни лешего же не боятся так! Живешь, словно бог, по земле ходящий, горя не зная! А жизнь, она, Гату, такая ведь мерзкая, что и не снилось тебе. Она полна горя и разочарования. Она подлая и бесчестная! Она одна и та, словно хлеб черствый, тошнотворная!
— А то окромя тебя не страдает никто? — Гату был как всегда спокоен и смотрел на Люту, как на ребенка нерадивого. — Иль ты думаешь, каждый кому кто дурное что сделал, темным богам в ноженьки бежит кланяться? Смотрите, какая я особенная, именно меня вы спасти обязаны! Не то жизнь несправедливой мне покажется.
— Меня у отца хазарин, как кобылу данью забрал. На глазах жениха покрыл, как рабыню. А ему голову отрубил и мне отдал. И жизни той у меня было от удара сапога, до удара палки. Травили, словно мышь под полом. Терпеть мне надобно было, скажешь? Простить может их, не разумеющих, что больно делают? Что жизни не лишили, а судьбу забрали, о таком слыхивал? Нет их больше, ни хазарина, ни жены его, ни служанки, ни ее матери.
— Ты им отомстила? По глазам вижу, что, да. Тогда к чему все это? Куда тебе еще силы черпать? Исправить, что думаешь? Так то несбыточно. Жизнь мать дает, а не смерти прислужница. У каждого есть выбор, есть жребий, что не судьба, а сам кидаешь. Ты могла сохранить себя. На зло всем. На погибель этому проклятому племени. Не предать своей души. Не впустить черное в себя, в душу свою. А ты убила, Люта. Не только их, себя ты сама и погубила. Теперь остановиться не можешь. Как хворь моровая по головам скачешь, покоя не зная. И все и всегда теперь будут у тебя виноватыми. Потому, что не ты хазарина убила, выходит, а он тебя. Что бы в жизни твоей не сталось, какую бы черную жатву бы ты над другими не справила, всегда говорить станешь: «Это он виноват! Из-за него я такая!». Навсегда он с тобой, вот тут, — чудь указал пальцем на грудь Люты. — Под самым сердцем будешь носить его, всякий раз доставая наружу вместо совести.
Люта как-то враз успокоилась, будто и не было перепалки, будто по голове ее кто родной погладил и легонько в спину подтолкнул, мол, не тушуйся, ты не виновата.
— А ты? — уронила веско Люта. — Твои-то руки не меньше в крови, а может и того поболе? Они снятся тебе, белоглазый? Те, кого ты убил во имя справедливости и зашиты жен? Ах да, говорила мне Ягиня, вам ведь чудям все-то можно, все-то прощается, главное других поучать и смотреть мудрыми глазами. Себя-то сохранил? Морана — то и есть смерть, Гату. Все через нее пройдут, для каждого у ней слово ласковое отыщется. Значит и ты ей послужил на славу.
Повисло неловкое молчание, ей-ей небеса разверзнутся и прогремят. Светозар вдруг встрепенулся, на облучке привстал, да в даль небесную вглядывается. Вскоре раздался клекот да крыльев шелест, сокол вернулся. Легко порхнув на протянутую кисть охотника, птица умостилась, разглаживая клювом перья. Светозар нагнулся к соколу, будто вслушиваясь.
— Навстречу нам всадник мчится, — проговорил охотник, не поднимая головы. — Побит, в синяках и крови. Безоружен. Лошадку загнал почти.
Спутники переглянулись.
— При доспехах? Конь боевой? — спросил чудь.
— Нет, — ответил Светозар, помолчав. — В рубахе простой да на кобыле пашей.
— Ох, никак лихие люди купцов порезали, — воскликнула Латута.
— Или Кривичи с Полочанами опять повздорили, а этот за подмогой скачет к родственникам, — предположил Грул.
«Нам-то какое до него дело, — подумала Люта, следя за остальными. — На каждый караул не набегаешься!».
— Он бежит оттуда, куда мы движемся, — проговорил Гату, глядя на Люту будто бы опять мысли ее прочитал. — Нужно испросить, что за напасть приключилась.
— И накормить, — сердечно заметила Латута.
Всадник появился нескоро. Люта в тайне надеялась, что они уже разминулись, когда услыхала топот копыт. Пригнувшись к конской шее, навстречу скакал молодой парень. Светловолосый, голубоглазый, сказать по правде, для девок такой одно загляденье. Да только вот глаза его были полны страха. Едва завидев едущих навстречу людей, молодец чуть из седла не выпал. Руками размахивает, кричит что-то.
Поравнявшись с повозкой, парень несколько растратил прыть, встретившись глазами с Гату. Но тотчас переборов по первой всколыхнувшийся в душе страх, он соскочил наземь, низко поклонился и молвил:
— Люди добрые! Чудь, дорогой, заступник земной! Не оставьте в беде! Не дайте сгинуть людям хорошим!
— Что стряслось, малый? — бросил ему Светозар, хмурясь.
— Я купецкие товары вез на ярмарку. Ничего особенного. Мед, да пушнинка, будь она неладна. Разбойники нагрянули, как снег на голову!
— Так радуйся, что голову сносил, — тотчас ответствовал Грул. — Мы-то как твоему горю поможем? Иди к своему старосте, да с воеводы испрашивай, почему леса от лихого люда не очищены.
— Да пропади они пропадом, товары проклятые! Они сестру мою забрали с собой! Мы вместе ехали. Обесчестят же, убивцы! Поломают мою Белянку.
— Это худо, что уж сказать, — протянул Грул. — Да токмо снова скажу, мы-то как тебе в том деле поможем? Чай не рать же, супротив… Сколько их там, говоришь?
— Человек двадцать, наверное. Да я в село и скачу, да токмо не успею же до ночи. А они же ночью ее… — он недоговорил, все и так было ясно.
Гату и Светозар переглянулись. Люта только молчала угрюмо, с неодобрением поглядывая на спутников.
— Посмотрим, что там за лихие разбойники, — ответил белоглазый, почесывая свежие шрамы.
Глава 22. Все они одинаковые
— Нечего лезть нам, куда не следует. Время только зря теряем, ежели так будем каждого встречного спасать, так ни в жизнь не доберемся до цели, а зима на носу совсем. Чего делать будем, когда холода нагрянут? Ни запасов, ни припасов, только и всего, что одежонка теплая. А ну как ловушка это? А если…
Белоглазый резко обернулся, встретившись с жрицей взглядом.
— Великие силы, ну не девка, а заноса трескучая, хуже комара над ухом! Мы все равно пойдем. Ты же жрица, так? В голову не приходило, что иногда нужно и добро творить? Ты бы пошла в речку на себя поглядела, всю рожу перекосило, ажно треснет сейчас. А на руки глядела? Под ногти заглядывала? Нельзя по земле ходить, как хворь ненасытная. Хочешь камень мой? Ты его получишь. Да только вот не сносить тебе головы, покуда дойдем, если так и будешь свою злобу, как с ведра расплескивать. Сила — силой, а добро всегда возвращается сторицей. И тебе почиститься давно пора, кисель свой багровый разбавить, да остудить.
Гату долго терпел. Уж от кого от кого, так от Люты старческого брюзжания не ждал, а поди ж ты! Совсем девчонка, даром, что коса ниже попы, а умишка да терпенье с ноготок. Разве что сам белоглазый, пусть и раздражался от ворчания бабского, да только ухо все одно востро держал. Люд он разный бывает, чудь-то всякого на своем веку повидал.
Светозар вновь отпустил сокола и тот свободно парил над головами путников, то улетая чуть вперед, то возвращаясь и что-то клекоча. Люта заметила, что Светозар иногда вел себя как-то странно. У него действительно была связь с гордой птицей. Еще до того, как сокол на плечо ему опускался, охотник знал о том, что впереди их ждет. Он будто бы замирал на мгновение, а взгляд мутнел и устремлялся в одну точку. Лютка может и не заметила бы, коль не видела подобного раньше.