«Что же ты наделал».
«Не надо, брат!».
Отец и дед подошли к Кано, подхватывая его под локти, и поставили на ноги. Несмотря на все происходящее, он пытался держаться. Гордо вскинув подбородок, Кано уставился на отца, в надежде, что тот дрогнет. Не тут-то было. Мужчины замерли, глядя перед собой, не обращая внимания на пленника. Настал черед матери. Послышался шелест ее шагов, степенных и мягких. Женщина с лазурными чистыми, словно летнее небо глазами, остановилась подле юноши. Опустив ладони на его щёки, она поцеловала сына в лоб, а потом с чувством плюнула в лицо. Отвернулась и пошла прочь. Отойдя на три шага, женщина оглушительно взвыла. О, сколько отчаяния и скорби брезжило в этом кличе. Мать не просто прощалась с сыном, она словно вырывала из себя часть, ту, что дала ему жизнь. Это был полный боли и ненависти вой, в котором не чувствовалось ничего живого. Так кричат неистовые духи и потерянные души. Вторя ей, принялись визжать другие женщины, а пространство пещеры подпевало им эхом, стократ усиливая и без того жуткий звук.
Гату подошел к брату на негнущихся ногах и выдернул у того изо рта кляп.
— Гату, это было наваждение! Ты же меня знаешь! Я бы никогда…
— Кано, не надо, — прошептал в ответ брат, дрожащим от подступающих слез голосом. — Все кончено.
— Гату, не надо! Я молю! Брат! Милый брат! Не надо! Заклинаю тебя!
Брат не отвечал, приняв тело пленника из рук отца и деда, он развернул его лицом к колодцу. Ноги Кано подкосились. Парень упал на землю, извиваясь, силясь отползти, не переставая крича:
— Братик! Миленький! Не надо! Пожалуйста, Гатушка! Не надо!!!
Он не выдержал. Слезы хлынули из глаз. Рыдая навзрыд, Гату схватил брата за грудки и несколько раз ударил кулаком по лицу. Брызнула кровь из разбитого носа и рта, а Кано кричал, не замолкая:
— Гатушка! Заклинаю тебя! Пощади, меня. Братик мой! Братик мой любимый, единственный! Пожалуйста, Гатушка не надо!!!
Он бил брата снова и снова в надежде, что тот замолчит, а потом упал ему на грудь, заливаясь горючими слезами. Их глаза встретились в последний раз. Вплотную. Пот одного смешался с кровью другого, слеза к слезе, лоб ко лбу. Взревев, как раненный медведь, Гату вскочил и поднял тело брата. Он шагнул к колодцу, чувствуя, что ноги вот-вот подкосятся. Кано отчаянно боролся, извиваясь, как уж. Брат уже не мог его держать. Не было сил. Руки разжались, и тело рухнуло в темные воды подземного колодца. Всплеск был такой силы, что на лице Гату остались капли. Ему показалось, что из пучины на него в последний раз глянул брат.
Белоглазый очнулся, вздрогнув. Он стоял на коленях перед колодцем, глядя на свое отражение. Вокруг было тихо, как в могиле. Поднявшись на ноги, он почувствовал головокружение. Руки тряслись, а грудь вздымалась, выгоняя наружу тяжелые стоны. Гату облизал намокшие губы, почувствовал солоноватый привкус собственных слез. Когда он вернулся наверх, Светозар опасливо на него покосился, но так ничего и не сказал.
Присев подле Люты, чудь некоторое время разглядывал ее лицо, будто силился в нем рассмотреть что-то известное только ему. Рука сама потянулась к голове жрицы, осторожно касаясь волос. Он гладил ее с внезапной нежностью и трепетом, боясь разбудить и потревожить. Гату еще некоторое время вглядывался в лицо Люты, а потом прикрыл глаза и тотчас провалился в мертвецкий сон.
Латута бежала по деревне, то и дело спотыкаясь о камни. Ее лицо горело от стыда и обиды. Дыхание давно сбилось, а грудь вздымалась от ежесекундных всхлипываний. Позади слышались озорные крики и гиканье. Невзирая на усталость и очередной раз упав, девчонка рванула из последних сил к родной избе. На пороге стояла мать. Надежда отступила, когда Латута завидела выражение её лица. Взгляд матушки был красноречив и не сулил защиты.
— Ну, что, допрыгалась? — ледяным тоном процедила та сквозь зубы. — Мало что страхолюдина, мало что криворукая, так еще и на передок слаба!
— Матушка, — взмолилась Латута, косясь за спину, где уже столпилось с десяток сверстников, тычащих в нее пальцами. — Это враки все! Мы ж не похоти ради, мы жениться будем.
— Ну ты и дура! — злобно бросила мать. — Жениться она будет! Что поженихал он тебя на сеновале, то да, да токмо за такую корову и стога сена опосля не дадут.
— Матушка, — завыла Латута, заливаясь слезами. — Да как же… Да что же ты со мной…
— Не матушка я тебе, блудовница ты обрыдлая! — крикнула женщина, замахиваясь на дочь подвернувшейся под руку метлой. — Прочь с глаз моих, позор семьи!
Сотрясаясь от всхлипываний и закрыв лицо руками, она пошла прочь. За спиной все так же гикали и кричали, понося ее по чем свет. Латута шла, трясясь от обиды. Она пыталась отмахиваться, хотела найти в себе силы, что-то сказать, но слова путались во рту, выплевывая слоги в бессвязную кашу. Она икала, то и дело заходясь в рёв. Девушка шла версту, а может и все три, покуда злобный и потешающийся гомон не исчез вовсе.
«Надумала себе, дура… Корова… Жирная! Жирная! Жирная!!!».
В глазах уже было сухо. Слезы словно навсегда кончились, оставшись позади с криками осуждающей толпы сверстников. Сама того не заметив, Латута оказалась на берегу лесного пруда. Да и не пруд то был, а одно название. Можно сказать, крошечное оконце в болотной топи. Латута уставилась на себя, глядя на отражение. Веки распухли, щеки краснющие и пухлые. Как же она ненавидела свои полные щеки. Нога сделала полшага вперед. Кончиков пальцев коснулась вода. Еще шажок вперед и вода скрыла ноги по щиколотку. Ну же… Всего еще один и все закончится. Всего один шаг. Латута замерла, долго глядя на свое отражение.
— А, подумаешь, дело большое! — вдруг воскликнула девушка, уперев руки в бока. — Было б о чем столько судачить! Не шибко-то мне и понравилось. Не мужик — комар с кривым хоботком!
Повернувшись спиной к болоту, Латута уверенно зашагала к деревне, на ходу подобрав корягу поувесистей.
Вспышка молнии озарила пещеру. Соколок забеспокоился, переставляя когтистые лапки, но гром пришел очень нескоро. Гроза уходила далеко на восток. Дождь мало-помалу стихал. Светозар то и дело осторожно просовывал руку наружу, набирая пригоршню капель. Обмакивая лицо, он с удовольствием растирал кожу прохладной водой. Мягкая, едва видимая глазу дымка, змеей клубилась со дна пещеры. Водяной пар тянулся от теплой земли, взбираясь на колени и плечи почивших путников.
— Гостомысл! Эге-ге-гей! Спляши-ка, братец ты! — выкрикнул юноша в красной расписной рубахе. — Гляди, Фронька за дубоногого не выскочит!
— Сам напросился, — хмыкнул чернявый парень, сверкнув карими глазами. — А ну, дайте места для плясу! — Он весело гикнул, проскакивая в круг празднующих.
Ох и задал же тот молодец дрозда! Ноги взлетали, едва ль не до плеч, руки, что живые, выписывали такие кренделя! Парень плясал от души и душой, кидая озорные взгляды на Фроньку, которая, рдея от удовольствия и смущения, взирала на него.
Правда был на той свадьбе и тот, кто так же сорвал невинный взгляд девичий. Только не было радости в его сердце, а одна черная зависть. Глядел он на Гостомысла и Фроньку, а сам побелел, уже ль и не дышал вовсе. Улыбку на рожу натянул, весело ему, мол, а у самого под полой плаща кулаки сжались, да зубы скрежещут.
Гуляние пошло далеко за полночь. Молодежь никак не могла стихнуть, и когда жениха с невестой отвели в терем за скреплением семьи, стало быть, все как один ринулись к реке. Гостомысл гнался за хихикающей Фронькой, притворно стараясь ее догнать.