Ангажемент
То, что день, вероятно, не задался, Антон почувствовал еще в ванной, под горячими струями душа, когда флакон дорогущего шампуня, неэстетично хлюпнув, выплюнул на прозрачную стену кабинки почти все своё содержимое. Пришлось, раздраженно скрипя зубами, собирать ароматную слизь в ладони и намыливаться целиком, усилием воли гася в себе мутную волну недовольства. При его профессии, а вернее ремесле, как он любил называть свою актёрскую долю, такие негативные эмоции были крайне вредны, так как сразу и явно оставляли свои следы на его моложавом, красивом лице. Внешность Антона Корецкого, вполне заслужено и часто становилась темой для завистливых разговоров в театральном сообществе, что впрочем, совсем не доставляло беспокойства - пока роли сыпались на него, как из рога изобилия. Вытираясь мохнатым полотенцем, он смотрелся в напольное зеркало и настроение его быстро повышалось. Слегка запотевшая зеркальная поверхность отражала гармонично-поджарый торс мужчины ближе к сорока, скорее любящего бег, нежели силовые упражнения. Изящная, лёгкая небритость (предмет тщательной заботы стилиста) подчеркивала волевую линию подбородка, оттеняя мужественную чувственность губ, и их ироничный изгиб, что так живо привлекал женские, ищущие взоры. Взгляд ярко голубых глаз, в сочетании с антрацитово-черной шевелюрой придавали ему некоторое сходство с Аленом Делоном на взлёте французской славы.
Второй сигнал о пропащем дне, Антон получил за завтраком, опрокинув на домашний халат полную чашку кофе и чудом не ошпарив себе ноги. Тихо шипя, он тщетно оттирал шелковых драконов салфеткой и недобрым словом поминал Катю, подарившую эту редкой красоты вещь. Уже почти неделю Корецкий старался не думать о бывшей подруге, а сейчас поневоле вспомнил. Антон, конечно, её любил, собственно как и множество других женщин - что поделать, если он крайне любвеобилен, ровно настолько, насколько и ревнив?! Но лишь одна Катя, удостоилась чести делить с ним жилище. И что же в результате?!
Тем промозглым осенним вечером, как обычно пешком, преодолев два промокших перекрестка, отделяющие театр от его дома, он поднялся по лестнице, по-спортивному игнорируя лифт. Уже в двух лестничных пролетах от своей площадки сглаженные временем ступеньки подвели, и он чуть не упал, чудом ухватившись за перила. Возле приоткрытых дверей его квартиры, курил высокий незнакомец в длиннополом, дорогом пальто. Увидев Антона, он нервно вздрогнул и заторопился вниз по лестнице, оставляя за собой терпкую смесь из запахов коньяка, парфюма и хорошего табака. Катина же фигура в тонком, полузастёгнутом халате, почти открывавшем её тяжелую грудь со столь знакомой ему и даже родной родинкой, вызвала у Антона такую дикую смесь ревности и желания….
Воспоминания о последовавшем скандале были крайне неприятны Корецкому, но правота обманутого мужчины была для него несомненна. Её не могли поколебать ни растерянные глаза полные слёз, ни дрожащие от ужаса губы Екатерины. Той ночью мокрый ветер уже нес зябкое предчувствие скорых заморозков, но он ещё долго смотрел в открытое окно на её силуэт у автобусной остановки. Она взяла с собой всего лишь две сумки, те самые с которыми и переехала к нему полгода назад.
Антон раздражённо хлопнул дверью и, стараясь выбросить из головы дурные воспоминания, устремился на улицу. Когда здание театра, в котором он служил, показалось за поворотом, вдруг отчего-то тоскливо заныло сердце. Луч холодного солнца, отразившись от витрины кафе, ослепил его на мгновение, Антон неловко оступился, и нелепо взмахнув руками, соскользнул с тротуара на дорогу. Третье и последнее предупреждение судьбы Корецкий осознать не успел, потому что водитель белого внедорожника очень спешил домой из ночного клуба. Сверкающий никелем бампер принял на себя фигуру в бежевом плаще, ломая позвоночник, сминая внутренности и безжалостно уничтожая то, что было телом известного артиста Антона Корецкого.
Сон был очень яркий и на редкость реальный. Будто летит он над поблескивающими крышами домов, пробуя губами влажный ветер пахнущий морем и дождём, заглядывая в таинственные выходы чердаков, так похожие на будку суфлёра, облетает купол старинного театра и, поднимаясь выше и выше, к бледно-синему небу в разрывах мокрых облаков, радостно смеётся от чувства бесконечной свободы. А потом всё закончилось. Глухая и душная темнота навалилась на него словно тяжелое одеяло, напомнив то, старое бабкино, под которым он прятался в детстве, в деревне, зарываясь в глубины пахнущей пылью постели от шорохов и скрипов неожиданно-черной сельской ночи.