Он глубоко, до боли в груди, вздохнул и разжал ладонь, судорожно сжимавшую массивный косяк входной двери. Ноги налились той слабостью, что иногда случается после длительных, но нечастых пробежек.
-Антоша, что случилось? – согревая своим дыханием его шею, прошептала Катя. – У тебя такое лицо было сейчас…
-Ничего, ничего, Катюш. Уже всё хорошо…теперь уже точно всё хорошо…
Он осторожно провел рукой по её медным волосам, аккуратно поправляя золотистую заколку.
-Я рано ушел сегодня. А ночью мне приснился сон. Странный, страшный. Но очень важный сон.
-Расскажешь? – она откинулась в его руках чуть назад и серьезно наморщила лоб.
-Обязательно. Только немного позже. После того, как отметим нашу помолвку.
-Что?! Ты же… ты же… я думала, никогда не дождусь… - она прижалась к нему еще сильнее, зарываясь лицом в его светло-серый шарф и уткнувшись носом и губами в тонкий шерстяной джемпер так крепко, что Антону показалось на мгновение, будто Катя хочет поцеловать его прямо в сердце.
-И еще…, - он на секунду замолчал, глядя на тускловатый огонёк коридорного бра. – Тебе, я думаю, надо сходить к врачу. Я договорюсь. Мне почему-то кажется, что ты скоро станешь мамой.
Около часа ночи, мелкая морось за окнами, превратилась в затяжной дождь. Толстые и даже по виду ледяные струи, гулко гремели жестью уличного подоконника, вырисовывая брызгами волшебную абстракцию на оконном стекле. Антон раздавил в пепельнице недокуренную сигарету. Мыслей в голове не было, точнее, там была такая мешанина из пережитого им, понимания произошедшего и твердого осознания как жить во всем этом, что оформить эту смесь в четкие и ясные образы не было пока, никакой возможности. А вот усталость была. Радостная усталость. Как после аншлаговой премьеры, где он гениально сыграл самую значительную роль в своей жизни. Он встал из-за стола, скрипнув табуреткой по напольной плитке полутемной кухни, и распахнул окно в желтовато-дождливый свет качающегося, уличного фонаря. Осенняя ночь разогнала по домам всех своих прохожих. Автобусная остановка тоже одиноко позёвывала своей некрупной пастью. Но Антон вдруг скорее почувствовал, чем увидел какое-то движение у стертой сеткой дождя, белесой стены. Через секунду он уже чётко увидел фигуру человека, стоявшего под световым конусом фонарного столба. Дыхание у Корецкого перехватило. Серый балахон, цветной колпак с ослиными ушами и хвостом… Бледное пятно лица качнулось, и даже сквозь водопадный рокот дождя Антону послышался серебряный перезвон шутовских бубенцов.