Тщательно проверив экипировку – солдат, потерявший оружие или амуницию, не подвергался никакому наказанию, объяснили им офицеры-инструкторы, просто ему предстояло отправиться на фронт только с пенисом и ножом, – они расселись на матрасах нижних коек, друг против друга, как в поезде.
– Пора, – сказал Мишель.
– Что значит пора? – удивился Фабьен.
– Мама приготовила мне одну штучку для первого фронтового дня.
– Ах, матери, матери, – вздохнул Люк, и в его обычно веселых глазах появилось выражение глубокой грусти. – Я свою так и не видел, а как бы мне хотелось, чтобы она меня доводила своими наставлениями, доставала своими нежностями, портила мне жизнь.
Мишель вынул из своего ранца железную банку и несколько ломтей подового хлеба, который им выдавали в поезде.
– Наша домашняя гусиная печенка, – произнес он с детской улыбкой. – Надеюсь, ты это любишь?
Он восторженно кивнул, тщательно подобрал слова благодарности за их поддержку в грузовике и еще за дружеское отношение, но едва открыл рот, как заготовленная речь превратилась в нечленораздельное мычание. Люк хлопнул его по плечу.
– Не переживай, старик. Ты нам скажешь все, когда сможешь. Эта гусиная печенка очень кстати пришлась. Не знаю, когда нам сервируют обед, а я подыхаю с голоду. Он улыбнулся им в ответ и почувствовал, что напряжение исчезло. Он нашел наконец свою истинную семью, и впереди у него была целая ночь, чтобы насладиться этим счастьем.
29
– Гнев Божий обрушился на Македонию и Болгарию. Точнее, гнев человеческий. Оставим в покое Бога, он не отвечает за глупость людей. Водопад из бомб и ракет беспрерывно падал на эти земли больше пяти лет. Исламисты сначала обрушились на Босфорский пролив. Они намеревались освободить своих албанских братьев и одновременно создать плацдарм на европейском континенте. Они захватили Болгарию, затем Македонию, но были отброшены в Турцию после свирепой атаки легионов архангела Михаила, пришедших из Румынии и Венгрии. В этих местах погибли миллионы человек. Десятки миллионов. Это самая убийственная, самая отвратная из всех войн, какие только были.
Старик поднес ко рту стакан яблочной водки и звучно отхлебнул из него. Он предложил им посидеть на террасе кафе, сооруженного из листов железа на заросшем травой и колючим кустарником пустыре посреди тысяч бараков. Банды подростков, вооруженных штурмовыми винтовками и пистолетами, бродили по улицам поселения, которое некогда было Софией, столицей Болгарии. Их набивалось по двадцать человек в пестрые машины, рассчитанные на шесть или семь пассажиров. Из-за спиртного или химических препаратов у них были стеклянные глаза, поведение их было совершенно непредсказуемым.
– Местные «подонки», – определила Стеф. – Похоже, именно им принадлежит здесь вся власть.
Город, в котором прежде, по словам старика, насчитывалось более миллиона жителей, лежал в руинах. Ни одно здание не уцелело, новые, кое-как замощенные улицы были проложены вокруг кратеров, бетонных глыб, стальных заграждений и баррикад из камня.
– Ничего не осталось, – мрачно сказал старик. – Ничего. Нулевой уровень. Все исчезло: древние монастыри, средневековая церковь, шедевры архитектуры…
На горизонте за пеленой тумана пряталась внушительная горная гряда. Стеф и Пиб без особых затруднений добрались до Софии. В Скопле они заправились на единственной бензоколонке города, которую охраняли лучше, чем атомную станцию. Помимо бомбардировок и бесконечных боев, столица Македонии пережила еще и страшное землетрясение, уничтожившее последние целые дома. Выстояв четырехчасовую очередь, они въехали на бесценную заправку, где им залили в бак двадцать литров, ни капли больше, плохо очищенного бензина – три сотни за двадцать литров, кто-то здесь ковал себе золотые яйца. Охранники, зрелые мужчины в черной форме, похожей на обмундирование легионеров, окидывали их либо похотливым, либо подозрительным взглядом, но, к великому облегчению Пиба, никто не потребовал у них документов и не стал спрашивать, куда они едут. Штурмовые винтовки охраны, хоть и пребывали в жалком состоянии, игрушками не были.