– А вдруг мы шпионы легиона? – насмешливо спросил Пиб.
– Вы?
Старик выдохнул дым и отхлебнул из стакана, разглядывая крытый грузовик, стоявший в нескольких метрах от кафе. Ребятишки в лохмотьях кружили вокруг перепачканной грязью машины и бросали полные любопытства взгляды на Стеф с Пибом.
– Сорок лет ремесла по крайней мере научили меня распознавать фанатиков всякого рода. Не знаю, что вы делаете в этих местах, но огня ненависти в вас не вижу, и этого мне достаточно.
Хозяин кафе показал на пустые тарелки и издал несколько низких звуков, из которых Стеф и Пиб не поняли ни слова.
– Он спрашивает вас, не хотите ли вы… как это будет по-вашему? Добавки, – перевел старик.
Пиб выразил согласие энергичным жестом. Хотя он насытился, ему хотелось получить вторую порцию рагу. Поначалу непривычное и даже отталкивающее на вкус мясо оказалось вполне сносным. И потом, ему нужно было срочно набить желудок, чтобы не поддаться эйфории, вызванной пивом.
– Вы американец? – спросила Стеф.
Старик ответил обреченным кивком. По акценту об этом догадаться было нельзя. Он изъяснялся по-французски лучше, чем большинство французов.
– Почему вы не вернулись в свою страну?
– Я слишком долго жил на Балканах. В Соединенных Штатах меня никто не ждет. Родители умерли. Для бывшей жены и детей я чужой человек. И потом, я оставил нацию относительно свободную, у меня нет желания видеть ее покорившейся евангелистам и другим фанатикам. Страна полностью сосредоточилась на самой себе и фактически вернулась к временам суда Линча. Ведь эпоха пионеров сродни плодотворному хаосу. Первобытные библейские законы, око за око, зуб за зуб. Примитивные догмы дали нашим предкам моральное право истребить миллионы индейцев и обратить в рабство миллионы африканцев. Право захватывать, карать, убивать. Я умру здесь, в аду, вместе с людьми, которых мы принесли в жертву на алтарь наших верований. Миру на это наплевать, но я буду счастлив тем, что не изменил своим убеждениям до конца.
– Такое же верование, как и все прочие, – сказала Стеф. – Вселенная состоит из верований.
Старик разразился хриплым смехом, который быстро перешел в натужный кашель.
– Скажем так, некоторые верования меня устраивают, а другие расстраивают, – ответил он, задыхаясь и отхаркиваясь. – А вы исповедуете весьма странные верования, милая девушка: кажется, вселенная состоит из атомов и молекул.
– Мы склонны отрываться от самих себя, и в этот разрыв просачиваются религии.
– Вы путаете мир объективный и субъективный. Мы всего лишь дуновения времени, но сама вселенная существует миллиарды лет и еще долго будет, существовать после нас.
– Мы выдумываем объективные миры, потому что разучились видеть нашу истинную природу. Нам кажется, будто нас предательски заманили в смертное тело, мы ищем внешние причины, пытаемся найти счастье вовне, обвиняем других в своем несчастье, но пока мы не откажемся от своих верований, будем совершать те же ошибки, гоняться за недостижимым идеалом, искать истины там, где их нет, в обладании, в технологии, в религии, в истории, в крови наших врагов. Вселенная существует лишь потому, что мы создаем ее в этот самый миг. Ее прошлое мертво, ее будущее не написано.
Старик раздавил окурок в пепельнице и, допив водку из стакана, закурил следующую сигарету. Малыши в лохмотьях подобрались ближе к террасе, чтобы получше разглядеть людей, говоривших на языке, которого они не понимали.
– Вы правы: все существует лишь в данный миг. Старый пустомеля, девушка со странными речами, изголодавшийся подросток на террасе кафешки, гнилое время, разрушенный город, умирающие с голоду дети, война двух цивилизаций, лежащий в развалинах мир… Вы куда направитесь потом? Есть у вас цель, цель жизни?
Стеф поигрывала связкой ключей, среди которых был плоский – от грузовика, и несколько более толстых – наверное, от фермы поляка.
– Ветер несет нас к Румынии, к восточным Карпатам.