– Зомби брезгуют пушками. Они используют только холодное оружие. Это у них нечто вроде ностальгии. Их кодекс чести. И – их слабость.
Дождь припустил еще сильней, и они спрятались в доме, у которого оставался кусок крыши. Хотя на Пиба перестало лить и он прижался к Стеф, его всего трясло.
– Им в голову не могло придти, что мы из «подонков», – продолжала Стеф.
– Почему?
– «Подонки» обычно ходят компанией. Поэтому они и приняли нас за бомжей. И не думали, что мы вооружены. Многие из них так ошибаются.
– Как так?
– Судят по внешности. И недооценивают противника.
– Что бы они с нами сделали, если бы поймали?
Стеф отодвинулась, чтобы размять затекшие ноги. На две или три секунды, показавшиеся Пибу вечностью, у него возникло неприятное ощущение, будто его вынули из мягкого и хрупкого кокона. Стеф снова прижалась к нему и избавила от колючего холода.
– Они бы мучили нас до рассвета. А потом надували разные части тела – сердце, печень, почки… а тебе яички.
В подтверждение своих слов она с силой сжала Пибу низ живота. Он вздрогнул, вспомнил, что его брюки в моче, обессилел от стыда.
– Это звери; они под кайфом, и им на все наплевать. Они частично очищают города от бомжей. Я уверена, что их поганый героин им дают сами же фараоны и легионеры.
Пиб глубоко вздохнул, прежде чем выдавить застрявшие в горле слова. Хитрить с ней он не мог.
– Ты бы… ты бы сняла руку… а то я… я…
– Описался? Ты думаешь, я не заметила? Думаешь, у меня нет носа?
Он готов был провалиться сквозь землю от стыда или грохнуться в обморок, покуда она не отняла руки. Потом чуть не принялся умолять ее положить руку обратно, но успокоился, подумав, что это прикосновение обещает и другие, множество других. Грязный свет утра проникал в отверстия разрушенного дома, прикасался к грудам обломков, перевернутых столов и стульев, к покосившемуся шкафу без дверец, к книгам, плавающим повсюду в лужах. Дикий виноград полз вверх по стенам и скапливался в трещинах. Поверх крыш тучи выкручивались и проливали последние капли дождя.
– От страха мы иногда ведем себя смешно и глупо, – сказала Стеф. – Хотя по большому счету мало чем рискуем.
– Да, но ты же сама сказала, что зомби нас мучили бы и надували разные части тела. Как тут не сдрейфить?
Стеф встала и сняла куртку. Пиба опять пробрал холод. Местами промокшая рубашка прилипла к груди Стеф. Она не носила лифчика. Пиба вдруг охватило неудержимое желание прикоснуться к ее груди, к настоящей, не такой, как те два твердых прыщика у девчонки, которую он тискал в школьном сортире. Стеф вынула из-за пояса свой кольт и аккуратным движением перезарядила его.
– Что уж такого самого страшного может с нами случиться? – спросила она.
– Хорошенький вопрос! Мы можем умереть!
Невесомый, как греза, взгляд светлых глаз Стеф опустился на Пиба.
– Так ты считаешь, что смерть существует?
Странный вопрос. Все ужасно боялись смерти, и все при этом умирали. Европейское правительство категорически запретило клонирование и любые эксперименты, связанные с попыткой продления человеческой жизни. При этом с приходом в мир архангела Михаила смертность заметно увеличилась. Продолжительность жизни европейских женщин достигла семидесяти трех лет, а мужчин не превышала сорока четырех: такая статистика была обусловлена войной.
– Так ты думаешь, что смерть – это конец? Что за ней ничего нет?
Рай или ад, вечные наслаждения или вечные мучения…
Иногда Пиб пытался представить себе, что такое вечное мучение. Но ему удавалось лишь провалиться в бездны ужаса. Тогда он давал себе слово стать хорошим христианином, уважать Господа и служить Ему, изо всех сил гнать от себя демонов, грехи, соблазны, дурные мысли, слушаться родителей, учителей, любить товарищей, сестру и всех остальных таких же, как он, христиан. Но все его добрые намерения улетучивались за завтраком, при одной только мысли о ненавистной зануде Мари-Анн, об этой змеюке. Священники забыли уточнить, что сестрички являются первым препятствием на пути к праведной жизни.
– Ну, есть рай для добрых христиан и ад для…
Он осекся, видя, как Стеф положила пистолет на край упавшей перегородки, выпустила рубашку из брюк и стала вытирать оружие. Зарыться лицом у нее на груди, которую он наконец увидел, – это, наверно, и было бы настоящим раем.