Пиб, которого одолевал сон, побыл еще немного в подвале, чтобы рассмотреть солдат Восточного фронта. Четкость изображения, посылаемого спутниками, его потрясла: в предрассветной мгле ясно виднелись лица легионеров архангела Михаила, бледные и отупевшие от постоянного недосыпания. Некоторые из солдат, опершись на винтовки с отделанными серебром прикладами, курили, глядя в небо, которое само на них взирало с высоты, и мечтали о чем-то. Они знали, что не останутся в живых после наступления, запланированного штабными сволочами. Но никто из них не плакал и не возражал. Казалось, они даже чувствовали некоторое облегчение при мысли о том, что этот кошмар, полный грязи и ужаса, скоро кончится, и они пересекут ту, иную, судя по всему, утешительную границу. Они желали поскорее раствориться в небытии, которое и так их окружало и овладевало их душами. Какой-то офицер прорявкал приказ. Неторопливым, торжественным движением солдаты архангела Михаила потушили сигареты, надели каски и сняли ружья с предохранителей. После второго рявканья они выбрались из окопа, перепрыгнули через мешки с песком и понеслись прямо на вражеские позиции. Они не успели пробежать и ста метров: пулеметная очередь уложила их всех, одного за другим, на голую и плоскую полосу земли, разделяющую линии фронта двух армий.
– Почему… – Пиб так и не смог задать вопроса от душивших его слез.
– Генштаб легионеров не усвоил уроков Первой мировой войны – войны 1914–1918 годов, – сказал Гог. – Они полагают (или делают вид, что полагают), будто их упорство рано или поздно принесет плоды. Каждый день они бросают в атаку новые силы, каждый день посылают на смерть сотни или даже тысячи людей. Разве не понятны после этого истинные намерения архангела Михаила? Он без сомнения пришел лишить Европу всего живого.
Несмотря на то, что тишина и запах, царившие в доме, внушали Пибу страх, он поднялся наверх в каморку. Не раздеваясь лег в постель, оставил свет и уснул как убитый через несколько секунд.
Когда он проснулся, потоки света проникали сквозь большие щели старых деревянных ставней. Он лежал один на кровати. Стеф явно не приходила, ее плащ исчез. От нее остался лишь подобранный накануне в обломках поезда и совершенно пустой рюкзак.
15
Ходили слухи, что новый начальник уже занял служебную квартиру, но с его приездом, о котором недавно объявили, жизнь в лагере никак не изменилась. Все так же пятьсот заключенных набивались в спальню, рассчитанную на сто человек, все так же. приходилось есть нечто малосъедобное – практически всегда свинину, черствый хлеб, от которого шатались зубы и кровоточили десны, клеклый рис, жесткие макароны и пюре. Все те же наказания, та же грязь, сырость, блохи, лихорадка, рвота, понос, крики, плач, все то же отчаяние.
Ей казалось, что она провела в этих стенах за колючей проволокой, возведенных посреди долин Берри, всю свою жизнь. На самом деле она пребывала в лагере три месяца, но за этот срок былое полностью стерлось в ее памяти. У нее не было никаких сил вспоминать о своих не то что бы счастливых, не то что бы несчастливых днях, которые протекли в маленьком городке Центрального массива. Хотя ее матери и удалось получить европейский паспорт и французскую фамилию, хотя сама она и унаследовала от своего отца голубые глаза и светлые волосы, стражи порядка архангела Михаила ворвались как-то ночью к ним в дом и, не дав одеться, втолкнули их в крытый грузовик. По счастью, их не избили и не изнасиловали. Везли их недолго, а потом высадили в одних ночных рубашках у ворот лагеря Центральных департаментов. Охранники, мужчины и женщины, палками погнали их к переполненному людьми бараку из жести. Им швырнули грязный матрас, как бросают кость собаке. Женщины-заключенные дали им какое-то тряпье, чтобы они могли соорудить себе какую-нибудь одежду и прикрыть тело.