– Только самую малость, – хихикнула она. – А то я не смогу встать.
Наливая ей несколько капель в рюмку, он слегка коснулся ее колен. Она покраснела, но не отодвинулась. Ему даже показалось, что она слегка раздвинула ноги, словно приглашая залезть к ней под юбку. От нее шел резкий аромат духов, мощный запах сдерживаемого желания. Он отступил и сел, положив ногу на ногу. Кровь прилила к шраму. Он продолжал наливаться, твердеть и выдаваться вперед почти так же, как его пенис. Громкий телефонный звонок помог ему справиться с замешательством.
– Голубка в гнездышке.
– Давно?
– С полчаса.
Он повесил трубку и жестом приказал остальным следовать за ним. По длинным лестницам и коридорам, погруженным в полумрак, они дошли до квартиры начальника лагеря, расположенной на втором этаже административного корпуса. Трое часовых в черных мундирах, вооруженные автоматами с серебряными пластинами, встретили их в полном молчании. На несколько мгновений все замерли, прислушиваясь, но различили только шум дождя, завывания ветра, гул мотора – может, самолет? Сирены молчали. Ни одного вздоха или стона, который бы свидетельствовал о ночных оргиях преступной пары.
– Ты абсолютно уверен, что она там? – спросил он у часового, который его оповещал.
– Я видел, как она прошла мимо меня, вошла внутрь, но не выходила.
Он прижал ухо к двери. В квартире стояла звенящая тишина, как будто голубки улетели. Он спросил себя, не предупредил ли их кто-нибудь? Не предали ли его? Быть может, его начальник успел обещаниями или деньгами подкупить некоторых часовых? Он-то прекрасно знал, что горстки евро часто бывает достаточно, чтобы распались старинные крепкие связи.
– Что будем делать?
Горячее дыхание секретарши обожгло ему щеку. Несмотря на сильную боль в рубце, он ответил ей широкой улыбкой.
– Идемте.
Он приказал часовым открыть дверь. Они вышибли ее ударами ног, устремились в квартиру, пробежали по двум комнатам, окутанным мраком, обследовали спальни.
– Они здесь!
Часовой указал на две белых фигуры, распростершиеся на кровати. Кто-то нажал на выключатель, и комнату залил резкий свет, осветил комод в деревенском стиле, шкаф без определенного стиля, вещи, сваленные в кучу на тумбочке у кровати.
– Боже милостивый!
Голубки лежали голышом на спине. А она ничего, эта усама, промелькнуло в его мозгу. И потом он заметил кровь. Она была повсюду, пропитала простыни, разлилась блестящими липкими лужицами по обе стороны кровати. Решив действовать радикально, они вскрыли себе не вены на запястье, а бедренные артерии. Это было настоящее хирургическое вмешательство. Не больше трех-четырех минут, чтобы выпустить всю кровь из тела. Никаких страданий. Почти безупречное самоубийство. Один из скальпелей был по-прежнему зажат у девушки в руке, которая лежала на бедре начальника лагеря. Второй валялся на ковре между кроватью и стеной.
– Какой… ужас! – воскликнула секретарша.
– Я обнаружил вот это…
Часовой протянул заместителю начальника листок бумаги, исписанный сверху донизу широким твердым почерком, нечто вроде завещания. Он быстро проглядел его. Они объясняли самоубийство тем, что не могут открыто любить друг друга. Их страсть, не подвластная разуму, заставит их когда-нибудь и уже теперь заставляет предавать идеалы, предавать своих братьев. Сознавая, что ничего не могут сделать в этом мире, раздираемом ненавистью и фанатизмом, они предпочли исчезнуть с лица земли, чтобы не слышать осуждения со стороны себе подобных. Они отдали себя на волю Божью – Бога христианского и Бога мусульманского, умоляя Того и Другого простить им, по бесконечной доброте, их поступок.
Он скомкал листок и швырнул его об стену. Самоубийство подтверждало вину его начальника, но лишало его самого тех выгод, которые мог принести показательный судебный процесс. Он надеялся, что высшее начальство предоставит ему возможность выказать свое рвение и умение при массовой эвакуации заключенных-арабов.
– Вы… вы не будете фотографировать?
Он сам не понял, как ему удалось сдержаться и не врезать мэру в его мясистый нос.