Пиб выронил монеты и бегом бросился к выходу.
– У тебя воняет жопа у тебя воняет жопа у тебя воняет жопа у тебя воняет жопа у тебя воняет жопа…
Трисомики добавили новое звучное слово к своему заклинанию. Он не ответил на вопросительный жест Стеф, ринулся в ванную, запер дверь на засов, сорвал с себя одежду и встал под сильный поток воды, не заметив, холодная она или горячая.
21
– Чертов бардак.
Из темноты выныривали все новые и новые фигуры. Они шли неторопливо, постепенно сжимая кольцо. Было что-то механическое, безжалостное в этом неуклонном продвижении вперед. Никто из них не падал, хотя товарищи по подполью и освобожденные узники валились вокруг него, словно кегли.
Он отступал, держа палец на спусковом крючке своей штурмовой винтовки. Вокруг него свистели и завывали пули. Он сдохнет здесь, перед ЦЭВИСом Центра, сраженный автоматной очередью, преданный, попавший в западню вместе с другими членами организации Центр-Берри. Два дня назад небольшое торжество в честь его двадцатилетия завершилось незабываемой попойкой. И не менее памятным похмельем.
Он сполна насладился всеми выгодами своего подпольного положения. Вступив в ячейку в возрасте шестнадцати лет, он избавился от школы, призыва, отправки на Восточный фронт, овладел всеми видами огнестрельного оружия, выучился на подрывника. Жизнь его была насыщенной: дерзкие вылазки, облавы, акции саботажа, краткие и страстные объятия случайных женщин. При виде легионеров, окружавших ЦЭВИС, он понял, что война – это не игра. Лицо у него было зачернено древесным углем, жалкая предосторожность, которая ничем ему не поможет. Убьют, как собаку. Солдаты архангела Михаила бросят его тело в ров или в большую печь для сжигания отходов вместе с усамами. Он исчезнет с лица земли, не оставив никакого следа, даже надписи на могильном камне.
Эти ублюдки позволили членам организации освободить первых узников и лишь после этого открыли огонь. Они окружили большую часть членов подпольной партии ДСЕ и одновременно вырезали часть заключенных, разбежавшихся в темноте. Все было просчитано. Ничего удивительного, что революционеры с такой легкостью проникли в лагерь. Часовые не видели их, не слышали, как они карабкаются на вышки. Охрана подняла руки, не оказав никакого сопротивления, не подняв тревогу и даже не пытаясь бежать. По сигналу штурмовые группы вышли из мрака, открыли ворота и бросились к баракам.
Он с тремя товарищами ринулся к блоку ЗС. Огромными кусачками они разомкнули цепи на металлических дверях и взорвали замки, заложив в скважину крохотные взрыватели. Их вторжение вызвало переполох, но отнюдь не энтузиазм, на который они рассчитывали. Самые молодые заключенные, не теряя времени, устремились к выходу. Люди постарше мялись: они боялись, что администрация воспользуется ситуацией и прикажет убить их. Зачем бросаться в пасть волку? Армия Великой Нации Ислама скоро прорвет Восточный фронт, вернет им свободу, честь и имущество. Он объяснил, что правительство планирует их уничтожение, и через пару недель все они будут сожжены в большой печи. Эти слова вызвали поток брани и оскорблений: европейцы, основатели и защитники западной цивилизации, не могут хладнокровно истребить стариков, женщин и детей, подобное деяние противно их вере, понятиям нравственности и справедливости. Он напомнил, что подобный акт геноцида уже имел место на европейской земле. Они спросили, где найти убежище, если придется уйти из лагеря. По крайней мере, за колючей проволокой и в бараках они чувствовали себя в безопасности, здесь им не угрожал суд линча – их не разрежут на куски, не обольют бензином и не поволокут на привязи за машиной. Тут раздались протестующие голоса: в лагере с ними обращаются не лучше, причем делают это свои – как и на воле, солидарности нет и в помине. Часть узников согласилась следовать за ним. Встали даже старухи, пошли за мужьями и сыновьями, влились в людскую волну, хлынувшую к воротам.