Старый деревянный указатель: дорога к ферме Бриан. Белая комета пронеслась в свете фар, едва не врезавшись в ветровое стекло. Сова-сипуха. Он отхлебнул из фляги с водкой, которую перед отъездом сунул в карман непромокаемого плаща. Мерзкая погода, никогда не знаешь, как одеваться. Алкоголь разлился теплом в животе. В конечном счете он заработает себе цирроз печени, не худший способ умереть, не дожидаясь старости под властью архангела Михаила.
Фары осветили широкий фасад с отваливающейся штукатуркой. Мамаша Бриан ожидала его на пороге дома, маленькая, хрупкая, закутанная в свою ветхую одежонку. Две белые пряди выбивались из-под черного платка, плотно сжимавшего морщинистое лицо. Он поставил машину под большим тополем, нижние ветви которого доверчиво обнимали крышу. Когда он вышел из машины с чемоданчиком в руке, ночная прохлада развеяла последние клочья сна.
– Вы не больно-то спешили, доктор.
Он ожидал подобного приема, но голос старухи, хотя и неожиданно мягкий, басовитый, ударил ему по нервам. Только профессиональная этика – и любопытство – удержали его от того, чтобы развернуться и уехать.
– Вы же не сказали, что это срочно, правда?
– Идите за мной.
Не входя в дом, она зажгла карманный фонарик и быстро засеменила по двору, направляясь к скотному двору.
– Послушайте, я же не ветеринар, – пробормотал он, двинувшись следом.
– Никто не говорит о животных.
Разъяснений он не дождался, пока она не толкнула небольшую боковую дверь.
– Они здесь.
– Они?
Луч фонарика обшарил каменные стены, грубые плиты на полу, старые кормушки, заботливо разложенные инструменты. Они прошли через стойла и оказались в пристройке. Это был сеновал с галереей наверху, куда нужно было взбираться по самой настоящей деревенской лестнице. Старуха поднялась с удивительным для ее возраста проворством. Он последовал за ней почти впритык, от ее платья исходил не поддающийся определению запах, нечто среднее между пылью, корнями и камфарой. Лечь с такой женщиной – все равно что зарыться в торфяной подлесок. Он рассердился на себя за подобные мысли, но в этот ночной час ему не удавалось держать разум под контролем. Добравшись до верхней ступеньки, он услышал сдавленные стоны. Мамаша Бриан застыла и осветила фонариком распростертые на соломе тела.
Девочка лет пятнадцати, мальчик лет шести-семи. В грязных лохмотьях, перепачканных кровью. Много крови, особенно у мальчика. Сильно им досталось.
– Я нашла их за четверть часа до того, как вам позвонить, – сказала мамаша Бриан.
– Посреди ночи?
Продолжая разговор, он присел на корточки и начал осматривать живот мальчика. Пулевое ранение. Значительная потеря крови. Одежда прилипла к коже.
– Собака моя лаяла не переставая.
– Я не видел у вас собаки…
– Я ее заперла в доме.
– Вам следовало позвонить в Центр Госпитализации. Их надо срочно отправить в больницу.
– Так ведь…
– Что?
Мамаша Бриан провела лучом фонарика по лицам детей.
– Не думаю, что их стали бы там, в госпитале, лечить. Скорее бы прикончили.
– Почему вы так думаете…
Он не договорил, внезапно осознав очевидность ее опасений: эти темные курчавые волосы, эта смуглая кожа, эти черные блестящие глаза…
– Усамы? Откуда они здесь взялись?
– Думаю, спаслись из ЦЭВИС-Центра. В наше время где они только не скрываются.
Он вынул из чемоданчика ножницы, скальпель, флакон спирта, вату, эластичный бинт, упаковку обезболивающих.
– Прежде чем вы начнете, доктор, я должна у вас спросить…
– Вам нечем заплатить мне, да?
– Деньги у меня есть, проблема не в этом. Я должна спросить, что вы намереваетесь делать.
– Ну как, лечить их.
– А потом? Не стоит труда возиться с ними, если они попадут в руки легионеров.
Он встал между девочкой и мальчиком.