— Нет, — отшатнулся Борис Глебович, ощущая во рту поганый привкус дезодоранта. — Мне пора, меня ждут, я пойду…
— Ну, это, положим, не вам решать, — опять скривил глумливую рожу Гоминоидов. — Совсем даже не вам! К тому же мы об искусстве еще не поговорили. И о любви… Кстати, замечена за вами одна маленькая, но очень, что называется, перспективная страстишка… Седина в бороду? Так? Могу даже очень подсобить! Завтра же ваша ненаглядная молодка будет у ваших ног! Коленки станет вам лобызать! Сладенько?
— Не смейте! — Борис Глебович попытался возвысить голос, вскочить с места, ударить, быть может… но не смог даже пошевелиться, и крик его более походил на хриплый шепот: — Не смейте говорить о ней! Мерзавец!
— Ах уж, ах уж! — заколыхался всем телом Гоминоидов. — Она что же — священная корова? Воплощение Брахмы?[6] Аудумла?[7] Окружим ее священным молчанием? Дудки! Я вам такое могу про нее рассказать! Но… тс-с-с! — Гоминоидов дурашливо прижал к губам палец, похожий теперь на изломанный стебель тростника. — Сэкономим энергию. Да и что нам коровы? Мы ведь люди искусства, не так ли? Давайте созерцать и наслаждаться!
Борис Глебович против воли, движимый какой-то неумолимой силой, повернулся к экрану телевизора… и увидел там Гоминоидова, который, совершая со своим телом фантастические метаморфозы, превращался то в угрюмого бородатого гнома, то в какое-то невообразимое насекомое, то в инопланетное чудовище… И все это время он пристально смотрел в его, Бориса Глебовича, глаза…
— Вот так! — он превратился в амебу и приветственно помахал ложноножкой. — Вы думаете, что смотрите на нас? Какая глупость! Какое недомыслие! Это мы смотрим на вас, внимательно смотрим, и не только это… — Гоминоидов вдруг спорхнул с экрана в комнату, сделал стремительный круг под потолком-облаком, врезался в собственное сидящее за столом тело, породив некое двоящееся четверорукое существо, но уже через миг совершеннейшим образом слился сам с собой, покончив тем самым с раздвоением, и самодовольно ухмыльнулся:
— Впечатляет? Вот так мы всегда и поступаем! Можем поприсутствовать в вашей спальне в самый, так сказать, интересный момент. Можем поковыряться в вашем грязном белье. Или нет — лучше в мозгах. Там хотя и погрязнее, но сподручнее для выполнения наших… — как бы это пояснее выразиться? — задач, амбиций, целей… ну и так далее… А извольте-ка предъявить ваши мозги! Заодно и сердце проверим — что у вас там?
Борис Глебович почувствовал, как кто-то пытается протиснуться сквозь его горло, шебуршит там, будто бы раскаленной кочергой, безцеремонно раздвигает проход… и задохнулся от ужаса и омерзения. В то же мгновение он увидел своего Ангела. Тот стоял совсем близко, протянув к нему руки, и… держал его сердце: прямо в его груди, никак не нарушая цельности его естества… «Он с самого начала находился здесь, — понял вдруг Борис Глебович. — Иначе я давно бы умер. Но почему его не заметил этот?.. Помоги, помоги мне!» — взмолился он мысленно и тут же испытал облегчение: горло его освободилось, очистилось, он вздохнул и сумел даже пошевелиться…
— Прекратить! — взвизгнул Гоминоидов. — Сейчас же прекратить! Это обман! Это не предусмотрено протоколом визита!
— Изыди, враг рода человеческого! Здесь лишь один лжец, отец лжи, — ты!
Это сказал Ангел; его голос, так иногда похожий на его собственный, Борис Глебович теперь не спутал бы ни с чьим иным.
— Ась? А-а-а-а-сь? — заверещал Гоминоидов и… взорвался, разметался по сторонам, как туча потревоженной саранчи; каждая его частичка брызнула прочь, стремительно пробивая себе дорогу… Столь же стремительно сжималось и облако над головой: стянулось в горошину, в точку и с сухим треском лопнуло, исчезло… Растворились и кривляющиеся картинки на стенах, и сами стены, и мерзкий телевизор — все это исчезло, испарилось, словно никогда и не имело места быть… Борис Глебович увидел, что стоит между деревьев — самых обычных осинок и березок; под ногами — трава, а наверху — небо, голубое, с легкими, не в пример утренним, облачками… Где-то рядом был Ангел. Борис Глебович не мог теперь его видеть, но чувствовал его присутствие и его руки, которые по-прежнему оберегали его сердце…
«Пойдем, тебе надо идти», — сказал Ангел (но не вслух; это не было сказано вслух — это была возникшая в голове мысль, но не смешивающаяся с его собственными, прозвучавшая отдельно, как это и свойственно нормальному разговору). «Спасибо тебе», — попытался так же мысленно ответить он, но не сумел удержать слова лишь внутри и проговорил их шепотом. На него наплывали слабость, истома, ноги его подкашивались.