— Пойдем скорее, — попросил он вполголоса, — у меня совсем нет сил…
Он шел, не отдавая отчета куда (но Ангел, верно, знал?), и его глаза застилал туман. «Прости, — говорил ему Ангел, — тебе придется забыть случившееся. Ненадолго. Так будет лучше для тебя. Потом ты все вспомнишь…» Слышал ли он эти слова? Скорее всего, нет, ибо и собственные его мысли замерли и затаились. И лишь высвобожденное сердце стучало тревожно и настороженно, вновь пообвыкаясь с самостоятельным существованием… Старый заброшенный сад, Сенат — все это осталось незамеченным и неосознанным: парусник на стене… постель…
Спать! Спать! Спать!
Крематорная директория
Мужество делает ничтожными удары судьбы.
Демокрит
Пятница
Начавшийся день выстрелил событиями все равно, что пулемет. Эхо и рикошеты от них стремительно разлетались по территории пансионата.
Во-первых, стало известно, что ни свет ни заря на какой-то сверх непрезентабельной машинёшке приехал Проклов; сопровождал его уволенный консультант Авгиев. Весть эту принес в Сенат запыхавшийся сантехник Петруня. Возбужденно размахивая длинными ручищами, он живописал ржавый жигуленок гендиректора, делая почему-то главный акцент визита именно на этом. («Ох, эти лимузины! — подумал Борис Глебович. — Как они капризны и непостоянны!») Еще Петруня рассказал о том, как гости попытались проникнуть в помещение администрации с целью изъятия каких-то там бумаг и как этому неожиданно воспротивился Порфирьев. Он послал свое начальство куда подальше, а Авгиеву — так даже врезал под зад коленкой…
Следующее известие касалось административных уложений и порядков. Исходило оно от лица в них компетентного — кастелянши Людмилы — и, наверное, заслуживало доверия, хотя благоприятным назвать его нельзя было даже с натяжкой. Итак, решением лиц власть имущих пансионат отныне закрыт и на его месте учреждена база отдыха «Фортуна». Что сие означало? Самые догадливые из сенатовцев почувствовали запах жареного и заскучали…
Чуть позже получила продолжение история от Петруни. Новости принесла, что называется, в подоле бабка Агафья. Рассказ ее прерывался вздохами, жалостливыми всхлипами. А выходило с ее слов вот что.
После грубого воспрепятствования Порфирьевым проникновению в святая святых администрации Проклов скрылся, но вскоре вернулся, имея подкреплением заспанного участкового милиционера, пребывавшего в звании лейтенанта. Милицейский чин сонно потирал красненькие глазки, взбивал для бодрости седые усики и рассеянно похлопывал себя по кобуре. Проклов, нервно подскакивая на ступеньках, угрожал юридическими последствиями, а Порфирьев из-за двери отбояривался матюгами. Маявшийся бездельем Авгиев взялся приводить в чувство участкового: пристально заглядывал ему в глаза, делал пассы руками и что-то шептал в поросшее седой шерстью милицейское ухо. Блюститель правопорядка, по всей видимости, проникся этими шептаниями, по собственной команде вытянулся во фрунт и достал табельное оружие…
Далее бабка Агафья рассказывать не могла, сотрясалась всем телом и безпрерывно икала. Ее хлопали по спине и отпаивали водой. После третьего стакана голос к ней вернулся, и она поведала вещи и вовсе невероятные.
По ее словам, участковый взялся палить в небо, но пистолет дважды дал осечку, а на третий раз выплеснул из ствола струю зеленой ядовитой на вид жидкости, после чего принятые к ношению в рядах МВД китель и фуражка пришли в полную что ни на есть негодность к дальнейшему использованию. Блюститель почему-то обвинил в этом Проклова, кричал что-то о протоколах и подкупе должностного лица, сорвал с себя головной убор и растоптал штатным милицейским ботинком две купюры по сто рублей. Гендиректор и Авгиев немедля заскочили в свою машинишку и дали газа. Участковый швырнул им вслед табельное оружие, но не попал…
Бабка Агафья в подтверждение истинности рассказа демонстрировала зеленоватого оттенка пятна на своем кухонном фартуке, но ей все равно не верили. И только Борис Глебович с грустью подумал, что бывают истории и более невероятные. Он сосредоточенно смотрел на уплывающий к горизонту парусник. Внутри него набряк и мучительно зудел пузырь с невероятными вчерашними событиями, позабытыми им, но существующими в памяти как факт — без содержания и смысла, однако важный, требующий разъяснения, то есть полного раскрытия и приведения на ум. Он безтолково тыкался в этот пузырь мыслью, но проникнуть в него не умел и оттого терзался разного рода сомнениями…