— Мне бы детей только поднять, больше ничего и не прошу, — она безпомощно опустила руки на колени, — да мне и не надо больше ничего.
— Вы еще так молоды!.. И зачем вы о нас, стариках, хлопочете? Тем более теперь, когда фонд треклятый рухнул, пансионат закрыли… зарплата больше вам не идет. А вы еще и с начальством новым вразрез! Они, глядишь, местечко за вами бы и сохранили?
— Да какие они хозяева! Бандиты…
— Нынче хозяева сплошь бандиты. Когда не бандит, когда через совесть переступить не готов, то как тогда и в хозяева-то выйдешь?
— Мы через совесть не научены, — Зоя Пантелеевна задумчиво сняла с одеяла маленькое серое перышко, покрутила его пальцами и медленно провела по щеке. — Мама моя, помню, говорила: «Не ищи правды в других, коли в тебе ее нет». И жила по правде, да и отец гвоздя колхозного никогда не взял. Шутил все, помню: «Кто возьмет без спросу, тот будет без носу». Переживал очень, когда перестройка началась да воровство повсеместное. И умер-то, верно, от тех переживаний! Царствия им Небесного! Детки бы мои совесть не потеряли! Лучше уж бедно, да честно… Вон Василий Григорьевич наш! Кто бы и подумал, что способен на такое! Но коль совесть жива, то и сердце откроется — не выдержит боли чужой. А ведь он такое пережил — не приведи Господь!
— И что же?
— Он в Чечне воевал. Однажды в засаду они попали, солдат его почти всех положили. Он насилу спасся, и еще несколько человек с ним. А стреляли в них из самого нового оружия — пулеметов, что ли? Так вот, Порфирьев наш каким-то образом дознался, что пулеметы те продали боевикам свои же с воинского склада. Нашел, как думал, виноватого — полковника какого-то. Он сказывал, что точно тот полковник вор и предатель: все солдаты про то знали и вслух говорили, а начальство покрывало — знать, не за просто так? Порфирьев говорил, что в глаза только хотел ему взглянуть, и ничего более. Но как увидел он глазки эти — юркие такие, бегают из стороны в сторону — да как услышал, что полковник деньги ему предлагает за молчание, так и не выдержала его душа. Поломал он этому полковнику и руки и ноги и в сортир его головой окунул. Хорошо хоть не убил! А потом был суд, лишили Василия Григорьевича нашего наград, звания воинского, да и посадили. Представляете, что он перенес? Говорил, что солдат своих погибших вспоминал, беседовал с ними — тем и спасался. Но ожесточился, озверел. Как вышел на свободу, сразу ему работа эта подвернулась. Он сказывал, что и в бандиты тогда пошел бы — так зол был на всех. Но Бог миловал. А теперь и вовсе… Очистился он, оправдался, человек в нем ожил. А вы как думаете… — Зоя Пантелеевна замялась, с силой стиснула пуговицу на халате: — смог бы он, например, чужим детям вместо отца родного стать?
— Что?! — Борис Глебович от неожиданности открыл рот. — Чужим детям? — переспросил он, чувствуя, как защемило сердце. — Как я думаю? — он застыл, но вдруг решился и выпалил: — Думаю, мог бы! Раз совесть есть, то, конечно же, стал бы отцом, настоящим. Только, что ж, он не женат?
— Да бросила его жена, когда он в тюрьме сидел. Так что теперь холостяк.
— А вы знаете, — Борис Глебович через силу заставил себя растянуть губы в улыбке, — вы выходите за него замуж — я думаю, он и сам этого хочет: так на вас вчера посмотрел, что и слов не надо…
— Правда? А я, глупая, не заметила, — Зоя Пантелеевна счастливо улыбнулась. — Спасибо вам! Ну, я пойду? Надо и к другим подойти…
«А что бы ты хотел, дурак старый? — укорил он себя тут же, как она отошла. — Что ты ей можешь дать? И думать забудь!» Однако не думать не мог. Воображал себя молодым и сильным; как рассыпается она беззаботным радостным смехом и с любовью сморит… на него, только на него. Лежал почти что до обеда. Рассеянно отвечал на чьи-то вопросы, ничего для него сейчас не значащие (главным образом про здоровье). Заметил крадущуюся куда-то Вассу Парамоновну; ее не трогали, но смотрели с неуважением. Краем уха подслушал, что вернулась она, оказывается, еще вчера вечером — ненужной оказалась новой администрации, и, само собой, забирать ее отсюда никто не собирался. Как пришла, прощения попросила. Как водится, простили. Он тоже простил и резко поднялся с постели…
Бабка Агафья объявила меню: каша с тушенкой. Борис Глебович поискал взглядом Наума, тот встретился с ним глазами и виновато пожал плечами. Значит, опять без тушенки… Борис Глебович даже и не огорчился: и без того хватало огорчений.
Ужас вчерашних сражений потускнел и ослаб, лишь постаревшие за ночь синяки на лицах участников битвы при Сенате (каково? Битва при Сенате! Борис Глебович испытал глупый восторг от пришедшего на ум названия) свидетельствовали о реальности событий. Сенатовцы избегали давешних воспоминаний, устало переговариваясь о маловажном и пустом. Лишь Анисим Иванович с энтузиазмом нахваливал тушенку, непроизвольно потирая сине-зеленое потемнение под левым глазом. Но Бориса Глебовича сейчас интересовал не он — его тревожил и мучил профессор. Вот где действительно загадка! После обеда он задержал Капитона Модестовича и предложил прогуляться по парку. Тот возражать не стал.