— Идемте, — он аккуратно сложил платочек, которым только что утер губы, — не находите, погода сегодня прекрасная?
— Да уж, — неопределенно хмыкнул Борис Глебович и вдруг с места в карьер спросил: — Я вот о чем поговорить хочу. Не понимаю я: все развалилось, лопнуло, и договоренности наши с фондом, стало быть, тоже силу потеряли. Теперь бы домой ехать, правду искать. А вам в первую очередь. Вы ведь умный человек, законы все знаете, вам и адвокат не нужен. Сами добьетесь справедливости, жилье вам вернут, виновных накажут. Неправ я? Но вы вместо этого в драку бросаетесь — нет, это похвально, но странно, — Сенат наш, опять же, отстаиваете, будто дороже для вас ничего и нет. Я почему сейчас это спрашиваю? Просто опасаюсь я, что другой возможности у меня уже и не будет.
Последние слова Капитон Модестович, похоже, пропустил мимо ушей и ничего про опасения Бориса Глебовича расспрашивать не стал. Они молча шли по одной из боковых аллей, совершенно пустынных сейчас, тихих и солнечных. Капитон Модестович пощипывал себя за ухо и беззвучно шевелил губами.
— Неужели вам действительно интересно что-то знать о моей персоне? — наконец спросил он. — Что я для вас такое? — он опять выдержал паузу и, не дождавшись от Бориса Глебовича никаких разъяснений, продолжал: — Что ж, тогда вам придется выслушать историю моей жизни, — Капитон Модестович горько вздохнул. — Невеселая, скажу вам, история. Да и скучная. Готовы?
— Я готов, — подтвердил Борис Глебович.
Капитон Модестович подошел к дереву, отщипнул чешуйку коры, положил в рот и поморщился:
— Горько… Вот так мне теперь горько за прожитые годы. А ведь когда-то я полагал, что наука заменит мне и супругу, и детей — семью, так сказать. О, до определенного момента мне действительно было удобно. Pater familias[8] не вписался бы в график моей жизни. Анализируя свой жизненный путь, э-э-э, я, так сказать, прихожу к выводу, что был поражен странной формой лженаучного солипсизма. В какой-то момент вопреки логике научного познания мира я, так сказать, стал считать мыслящей реальностью только самого себя. Я стал демиургом от науки: создавал, так сказать, субстанции, оформляя аморфную материю. Я считал это своим исключительным правом и так увлекся этим процессом, что реальность действительно оставила меня в покое. Все человеческое пролетело мимо, и когда я хватился, уже было непоправимо поздно: друзья покинули меня, учеников я не приобрел, так как они были вне моей реальности, а семья стала уже, так сказать, невозможной. Наука, как капризная дама, однажды без предупреждения покинула меня, и я остался один перед лицом действительности, которую я не понимал и которой я был не нужен. Двери моего прежнего мира, где я был хозяином и творцом, затворились, и я напрасно стучал в эти золотые ворота: никто не подходил с той стороны и не отпирал замков. Я был наг, я был ничтожен, я был никому не нужен.
Открою вам великую тайну: прежде я долго плакал ночами и молил великого Творца вечности, чтобы забрал от меня все — и заслуги, и степени, и звания, — но вернул в прошлое, в котором для меня была возможность вкушения радости простого человеческого общения, где я не был бы идолом от процесса познания, недосягаемым для окружающих научным авторитетом, но простым человеком мужского пола, которому, так сказать, можно запросто дать подзатыльник, пригласить в пивную, рассказать пошлый анекдот. И теперь я счастлив! Он услышал мои мольбы и подарил мне возможность вернуть это самое утраченное. Я безконечно счастлив, что нахожусь здесь, среди вас; я такой же, как все вы, и мне можно дать пинок под зад. Я благодарен Порфирьеву: он научил меня уважать и бояться — эти человеческие чувства прежде были мне недоступны. Теперь же я боюсь и уважаю, и сердце мое безконечно счастливо. Единственный мой сегодняшний страх, так сказать, терзающая меня фобия — это возможность однажды всего этого лишиться. Я хочу навечно остаться тут!
— Навечно? — переспросил Борис Глебович. — Вы сказали — «навечно»?
— Да нет, — профессор безпомощно моргнул глазами и потер переносицу, — Не в том смысле. Навечно — это, так сказать, до конца дней, до гробовой доски, до могилы. Это, извините, понятно?