– Его зовут Дойл О'Хара, ему шестнадцать лет, он избранный второго уровня.
Смит тщательно подбирал слова, стараясь не сказать ничего лишнего.
– Занятия посещает регулярно, дисциплину не нарушает. Друзей не имеет. К лицам своего и противоположного пола особого интереса не проявляет.
Казалось, воспитатель монотонно читает стандартный текст из личного дела, не проявляя никакого участия к этому ученику.
– Вот и все, что я о нем знаю.
– И только потому, что нет друзей, ты таскаешь ему апельсины в изолятор, – язвительно продолжил Бирн. – А он охотно делится ими с лицом противоположного пола, к которому не проявляет особого интереса.
Джед удивленно посмотрел на Макбрайда. Надо же, и о сиделке Кэтрин успели донести. Осведомителей в Дармунде хоть отбавляй.
– Так вы знаете больше меня, сэр. Что я могу рассказать вам нового?
Бирн легко поднялся и прошелся по комнате, а затем встал за спиной воспитателя. Тот настороженно напрягся. От главного экзекутора можно ожидать всего, чего угодно, даже удара по шее.
Смит почти угадал, только это был не удар, а захват. Бирн резко обхватил его шею и прижал к спинке кресла правой рукой, а левой быстро задрал рукав пуловера вместе с рукавом рубашки и обрывая на нем манжет, обнажил руку до локтя. Увидев татуировку, он витиевато выругался и отпустил воспитателя.
Побледневший Смит очень медленно, чтобы унять дрожь в руках, застегнул почти оторванный манжет, а затем встал и направился к двери.
– Кто это сделал и когда?
– Какая разница.
– Вернись, мы не договорили. Куда это ты так подхватился?
– Я уже не работаю в Дармунде, вот и подхватился собирать вещи, – слегка повернув голову, холодно произнес Смит.
– С чего это вдруг? Я же сказал, что все остаются на местах. Хватит хорохориться, Джед. Сядь на место.
Макбрайд безмерно удивил его, назвав по имени. В бытность учеником, он был для всех просто Смитом. И даже став воспитателем, не удостоился обращения «мистер». Копируя преподавателей, к нему столь же пренебрежительно относились и ученики.
Это были тяжелые первые полгода его работы в Дармунде, да, наверное, и последние. Ему было всего двадцать пять, он был вчерашним выпускником, и как всем, только начинавшим работать в Школах, Смиту было сложно завоевать авторитет и у преподавателей, и у учеников. Тем более, что Коллинз постоянно унижал его и перед теми, и перед другими. Джед был уверен, что увидев мерзкую татуировку, Макбрайд сразу уволит его. Тем удивительней стало обращение к нему по имени. Немного поразмыслив, он снова опустился в кресло.
Бирн достал из шкафа бутылку виски и плеснув в стаканы, один протянул воспитателю, а из второго залпом выпил все содержимое, пытаясь успокоиться. В ушах опять зазвучали слова Лаки: «А сыновьям героев они ставят клеймо, не считая их за людей».
Макбрайд двадцать лет честно выполнял свой долг в роли ловца, а затем возглавил элитный отряд. Даже став членом Совета четырех, он не оставил свой пост. И только несколько лет назад передал его своему лучшему ученику – Аластару Килпатрику. Лучшему из тех, кто остался в живых после многих лет служения миссии. Сколько их лучших погибло за все эти годы? А подонки ни дня своей жизни не посвятившие великой миссии, опускают их сыновей до уровня скота.
– Какая сволочь сделала тебе эту наколку, Джед?
Смит покрутил в руках стакан с виски, а затем сделав небольшой глоток, ответил:
– Мне было семь лет, когда «истинные друиды» решили научить меня почтительности.
– А Коллинза, случайно, среди них не было?
Джед лишь кивнул ему. Он не хотел вспоминать тот страшный день, когда три великовозрастных негодяя жестоко избили его, а потом долго мучили, расписывая тупой иглой руки. Особенно изощрялся Коллинз, выделываясь перед дружками. Те двое нанесли только по букве, а Коллинз уже дописал все остальное. Раны долго гноились, ведь игла была не только тупая, но и грязная. А еще они применили какие-то особенные чернила, которые намертво въелись в кожу и не поддавались никакому выведению своими силами. Обращаться в специальные салоны, где выводили татуировки, ему было стыдно, да и сомнительно, что обычная шлифовка кожи помогла бы.
– Вот гад! И стоит же твердо, никак не спихнуть его, – с досадой выругался Бирн. – Иногда так хочется врезать ему, прямо руки чешутся, но ни на чем не поймаешь. Таким праведником заделался, нотации всем читает, а сам, как был гнилью, так ею и остался.