— Хорошо, Катерина Владимировна, — протянул водитель, переведя взгляд на дорогу. — Как скажете.
Откинувшись на спинку кресла, закрыла глаза. Всего на миг, чтобы успокоиться, прийти в себя и унять бешеный пульс.
Воспоминания двухгодичной давности замелькали перед мысленным взором, подобно чёрно-белым кадрам старого диафильма. В висках болезненно застучали надоедливые молотки, спину прострелило острой болью.
Я будто снова оказалась в больничной палате, подключённая к аппарату искусственной вентиляции лёгких. Надоедливый писк кардиомонитора резал слух, перед глазами всё плыло и растекалось, превращаясь в большие цветочные кляксы.
— Катенька, девочка моя, — папин голос долетал до меня издалека, словно из-за широкой каменной стены. — Проснулась! Наконец-то.
Почувствовала, как до моей руки дотрагивается его широкая, покрытая грубой мужской кожей, ладонь. Пальцы мелко задрожали, резь в глазах усилилась.
— Ч-что со мной? Г-где я?
— Всё уже позади, малыш, — заверяет папа, а я не верю. Не хочу верить. — Главное, ты пришла в себя. Остальное уже не имеет никакого значения.
— П-пап...
А из глаз текут кровавые слёзы. Кожу под ними жжёт, в носу гуляет холодный ветер. Пытаюсь избавиться от надоедливой трубки, но не могу. Руки не слушаются. Не могу дотянуться до шланга. Мышцы болят, кажется неподъёмными.
— Вы с Константином попали в аварию, — словно удар в самое сердце. Костя... Знаю. Мой друг, водитель и телохранитель в одном лице. Пытаюсь вспомнить момент, о котором говорит папа, но воспоминаний... нет. В голове пусто. Только боль и желание плакать. Громко. Навзрыд. — Он погиб на месте, а ты... — сжимает мои ледяные пальцы. Крепко так. Пугающе крепко. — Ты была в коме... год... Врачи говорили, что не проснёшься. А я верил! Знал, что ты не уйдёшь, не бросишь своего старика...
Он ещё долго говорил. Много. Безостановочно. Пока не пришла медсестра и не ввела мне успокоительное. А я молчала. Не могла ответить. Слов не было.
Год. Я потеряла целый год своей жизни. Год и несколько лет до него. Всё стёрлось. Без возможности восстановить...
— Катерина Владимировна, — зовёт водитель, возвращая меня назад. — Приехали.
Коротко киваю ему и выхожу из машины. Ноги сами несут меня к бабуле, что сидит у входа на кладбище. Покупаю хризантемы. Белые, символизирующие чистоту и невинность. Десять штук. Больше у неё нет.
— Спасибо вам, — вручаю цветочнице несколько купюр, от сдачи отказываюсь. Ей нужнее.
— Будь счастлива, деточка, — слышу из-за спины, но обернуться сил нет. Иду вперёд, сжимая в руках букет.
Дохожу до двойной могилки из чёрного гранита и замираю. Сердце колотится где-то в горле, дыхание перехватывает. Как тогда. Два года назад.
Смотрю на крошечного ангела и плачу. Не могу не плакать. Грудину жжёт, диафрагму скручивает до состояния тонкого жгута. Медленно, оседаю на землю. Коленки сами подгибаются, силы покидают меня.
— Маленький мой, — шепчу сквозь слёзы. — Мама скучает по тебе. Сильно-сильно...
11. Демон
С трудом дожидаюсь, когда самолёт сядет в частном аэродроме Парижа. Вылетаю из здания, не обращая внимания на семенящую сзади стюардессу. Знаю, что не отстанет. Догонит. Шею свернёт, ноги переломает на своих шпильках, но догонит. Не упустит шанса получить пригласительный билет в мою постель. Думает, если хорошенько постарается, моё каменное сердце дрогнет. Оставлю при себе и буду потрахивать за деньги. Очередная дешёвая шлюха. Хотя... Нет, эта дорогая. Губу раскатала так, что от самого боинга тянется. Бойкая. Будет стараться до последнего.
— Демид Александрович, — подаёт голос. Поставленный. С придыханием и акцентом, больше подходящим коренным француженкам. — Помогите мне, пожалуйста, — взглядом из-под длинных чёрных ресниц указывает на свои два чемодана от известного итальянского бреда.
Коротко киваю водителю, чтобы разобрался и ныряю в салон внедорожника. Через секунду Анжелика оказывается рядом, заполняя пространство изысканным ароматом дорогого парфюма. Откидывается на спинку и расстегивает пуговицы тёмно-синего кителя с эмблемой авиакомпании на груди.