— Я привык, что вы всегда опаздываете мисс Мороу, — стоя сзади меня говорит Девальский.
— А я привыкла к тому, что вы всегда появляетесь из ни откуда, — не отрывая глаз от книги, отвечаю на его издёвку.
— Ваша любимая книга?
— Да, жаль, что она скоро закончится и придется искать что-то новое, — перелистываю страницы книги, вдумчиво читая каждое слово, но не понимая их истинного значения. Присутствие Германа меня отвлекает, и он прекрасно это знает. Умело используя, обостряя мои чувства и обнажая слабости.
— Снова про любовь, — Девальский спускается вниз и садится на край стола, вытесняя своим бестактным вторжением в мое личное пространство остатки моей стойкости. Герман смотрит на меня снизу вверх, а я усиленно делаю вид, что заинтересована чтением.
— Вы просто читаете мои мысли, — огрызаюсь, упрямо не поднимая взгляд. В воздухе витает дурманящий аромат этого мужчины, проникающий в легкие.
— А у нашего ангела острый и злой язычок, — Герман как-то по-доброму усмехается, и я ругаю себя за своё ужасное, хамское поведение. Но раздражение и пробудившаяся злость не поддаются контролю.
— А никто не устанавливал правила, какой я должна быть, — бурчу как маленький ребенок, доказывающий взрослому свою правоту.
— Вы хотя бы страницы переворачивайте раз делаете вид, что читаете, Ангелина. — Самодовольная усмешка срывается с губ Девальского и пронзает меня насквозь как стрела, отрезвляя и пробуждая во мне дремлющую ярость. Захлопываю книгу, больше не видя смысла в чтение, и обращаю все свое внимание, которого Герман так жаждет, на проклятого провокатора, и обдаю его леденящим взглядом, полного раздражения и негодования. Моя мимолётная вспыльчивость — реакция на правду неугодных мне слов, забавляет Девальского, и он обворожительно ухмыляется уголками губ и в каком-то странном движении трет ладонью грудь, то ли поправляя рубашку, то ли разгоняя незнакомые чувства внезапно собравшиеся в области сердца. Если оно там вообще есть!
— Вчера вы мне не ответили на вопрос.
— Мне нравится ваш голубой шарфик, Ангелина, — на его губах пляшет обаятельная улыбка, а мой вопрос он пропускает мимо ушей.
— Я задала вам вопрос, — мой голос вибрирует от перенапряжения и связки готовы порваться как гитарные струны. Девальский смотрит на меня: мышцы его лица напрягаются.
— Зачем мы это делаем? Все просто Ангелина, мы показываем людям настоящий, жестокий мир.
— Отнимая у них веру в лучшие, веру в добро. Отнимая их души, вы показываете им мир? — нет во мне больше контроля, только желание сотворить какую-нибудь гадость, чтобы заткнуть этого высокомерного подлеца. Даже если он – самое могущественное небесное создание.
— Отнимая их души, мы облегчаем их жизни. Нет души... — говорит так спокойно, словно сообщает мне прогноз погоды.
— Нет человека. Без души человек не знает, что такое сострадание, боль, любовь, — пристально смотрю в его зияющие бездны и чувствую, как они утягивают меня на дно пропасти.
— Без души человек становится сильнее. У него пропадает чувство жалости... — усталость в голосе Девальского выдает его нежелание спорить со мной – это бессмысленная трата времени
— Как у тебя, — в эти три слова вкладываю всю свою боль, злость и обиду. — Скольких девушек в той спальни ты опорочил и сколько душ ты уничтожил, — медленно поднимаюсь на ноги, лениво, и становлюсь выше Германа, испытывая превосходство. — Ты ненавидишь любовь, не потому что она причинила тебе боль, а потому что ты просто не способен любить, — подхожу вплотную к нему, как и вчера он ко мне, и устраиваюсь у Девальского между ног. Только сейчас, я не чувствую страха, а уверена в себе и своих силах.
Герман шумно втягивает воздух через нос вместе с ароматом моих духов.
— Ты хочешь, чтобы я пала. И то, что ты хотел вчера сделать со мной, открыло мне глаза на правду, — снисходительно наблюдаю за выражением его лица. — Будь у тебя душа, хоть какая, темная или светлая, ты бы не делал и половины того, что делаешь сейчас, — кладу свою ладонь на его грудь, — а у тебя нет души. Ничего нет, кроме пустоты и дикой злости, которая пройдет и сменится диким отчаянием, — отстраняюсь, возвращая необходимое пространство и чувство свободы нам обоим, и сажусь на свое место, как послушная студентка, выполнившая просьбу.