Анна открывает глаза. Горло перехватывает спазмом. Глаза широко открыты. Шевелиться невозможно.
Они рвут на части. Глотают куски кровавого золота в алой подливке. Она обещала им... Себя. Но в их доме она — лишь зритель. Ее отражение, истинное лицо и воплощение ее Ангел! Ее Феникс!
И золотой дух, для вампиров горящий безудержным пламенем, под яростью своих же подчиненных сыпется пеплом.... Возродится. Не страшно. Больно вместе с ним.#
***
Пробуждение было безмолвным: без крика, резких движений, падения. Жестокий сон за десятки лет перестал пугать и злость на собственное бессилие. Оставались только апатия и сожаление, — Михаил страдал по ее вине, а значит ночью, независимо от голода и желания, будет охота.
Когда Анна открыла глаза, надрывное пиликанье звонка у входной двери услышала не сразу. Но оно уже становилось невыносимым. Тело возмущенно протестовало, а голова — раскалывалась, и сам напрашивался вывод, что незваный гость трезвонит давно.
Анна застонала, тяжело сползла с постели, вздрогнула, когда босые ступни опустились на прохладный деревянный пол, и поплелась к двери.
— Кто? — хрипло спросила она и знакомый женский голос ответил:
— Свои. Открывай.
Замок щёлкнул, дверь открылась, Анна посмотрела на гостью. Прищурив зеленые глаза, на нее смотрела блондинистая вампирша Марина. Вопреки привычке выделяться, сегодня она была одета в вязаный серый джемпер и клишированные джинсы. Никакой вычурности и сексуального подтекста. С умелым макияжем, подчеркнувшим скулы и глаза, она смотрелась нежной и хрупкой. Но вампирское зрение Анны отмечало следы усталости, тонкие мимические морщинки и мелкую пудру.
— Я уже собиралась дверь ломать. Марк бы убил меня, если б ты не открыла, — пробурчала Марина, вошла без приглашения, быстро оценила квартиру.
— Крепко спала, прости, — отмахнулась Анна и поплелась на кухню.
Марина скривилась, шумно вдохнула и язвительно спросила:
— Это травкой пахнет?
— И что? А ещё у меня жуткое похмелье и дикое желание, чтобы ты ушла. От этого же ничего не изменится?
Для Марины эти детали не были неожиданны, — вампиры постоянно сбегали от реальности в опиумные или алкогольные туманы. Но то, что стойкий запах марихуаны сохранился и во время Аниного сна, говорил, что приняла она слишком много. Или дыма напустила. Зачем? Что ее тревожит? Или мучает? Или заставляет изображать все эти чувства? Она ведь знала, что вечером приедет нежеланная гостья, — надсмотрщица, подосланная Верховным. Тогда, может быть, просто ловко сыграла, чтобы понервировать Марка?
Анна опиралась на столешницу у плиты, и в первую секунду у Марины появилось желание оттащить ее подальше, чтоб не опалила низко свесившиеся волосы. Но потом женщина вспомнила, что ей поручалась не охрана, а только наблюдение за Ангелом, и она перестала обращать внимание на опасную близость к огню. Если что, новая прическа еще никому не мешала.
— Мне тоже эта обязанность удовольствия не доставляет, но... Таковы правила, — вампирша села за столик, пробежалась пальчиками по льняной скатерти с вышивкой: мелкие цветы крестиком, собранные в букетики, птички и ягоды. — Ты вышивала?
— Давно, — кивнула Анна. Чайник закипел, и она разлилась по кружкам чай. Почему-то почувствовала, что гостья попросит именно его, но уточнять не стала нарочно, чтобы проверить предчувствие. Марина только улыбнулась и поблагодарила.
— Что-нибудь случилось? — непринужденно спросила гостья. Эх, хорошо бы вывести Ангелочка на откровенность. Анна отхлебнула из кружки и ткнула в нее пальцем.
— Да брось, — блондинка рассмеялась. — Нам все равно пару недель придется мириться, ты ж знаешь. Теперь делить нам нечего, я рассчитывала хотя бы на сносный прием.
Анна нахмурилась. Столько лет прошло, а она все никак не могла избавиться от чувства ревности к бывшей любовнице своего "супруга". Хоть это и было глупо, — с Мариной Антон был знаком минимум на пятьсот лет дольше, — но контролю чувства не поддавались. И хуже всего было то, что по грязно-зеленой ауре Марины легко догадаться, что видя Анну, она испытывает то же самое.
— Ты его любишь, — Аня посмотрела ей в глаза, — Я тоже. Мы можем только притвориться, что нас обоих это не волнует. Но ведь ты видишь то же, что и я, — ревность.