***
В больнице "Гуд Самаритан" наступило затишье. Пациенты завершили процедуры, неторопливо готовились ко сну. Яркий свет ламп в коридоре еще ослеплял, но все знали, что спустя полчаса его слегка приглушат и он перестанет быть навязчив. В процедурных медсестры гремели инструментами, уборщицы достали пластиковые ведра и елозили по полу раствором воды с хлором, но чувствовалось, что все они торопятся побыстрее завершить дела и впасть в общую расслабленность после насыщенного дня.
Из палаты двадцать шесть вышла высокая женщина лет тридцати. Длинная плиссированная юбка из голубого льна и обтягивающая кожаная куртка делали ее похожей на статуэтку, темные волосы, стриженные под четкое каре, — идеально уложены, гулкий стук каблуков набатом разносился по пустому коридору. В мягкой тишине он рикошетил от стен, резал слух и заставлял пациентов и персонал напряженно вслушиваться в чеканный шаг.
— Мисс Джонс, — заметив эту женщину, медсестра на посту оторвалась от бумаг и торопливо стала выбираться из-за высокого стола.
Женщина, которую окликнули, — Кристин Джонс, — замерла, незаметно щелкнула пальцами, шевельнула губами, то ли чертыхнувшись, то ли устало выдохнув раздражение и, нацепив дежурную улыбку, обернулась. Встретившись с нею взглядом, полнотелая медсестра с короткими, слегка завитыми каштановыми волосами, на несколько секунд замерла в нерешительности, будто припоминая, о чем же хотела заговорить, и, наконец, сказала:
— Мистер Ланс просил, чтобы вы завтра посетили двенадцатую. Туда перевели дочь Фареллов после суицида. Сегодня она спит и родители просили ее не беспокоить, но завтра...
— Я поняла Мередит. Что-нибудь еще? — Кристин, обычно приветливая и улыбчивая, поджала губы, нервно повертела на пальце кольцо с зеленоватым камнем, взглянула на большие круглые часы над постом медсестры. Двадцать один сорок.
— Нет, больше ничего, — Мередит приветливо улыбнулась, хотя весь ее вид говорил о том, что она желала продолжить разговор. Обычно Кристин радушно соглашалась, и они потом еще около часа могли потягивать кофе со сладостями, а Мередит жаловаться на Джона, — своего мужа, — маленькую зарплату и высокую страховку. Но этим вечером медсестра даже не рискнула перейти на "ты". — Вы и так сегодня задержались, совсем себя не бережете.
— Ага, — женщина обернулась, сделала несколько шагов и вдруг остановилась, словно вспомнила что-то важное. — Мери, скажи, а как прошла вчерашняя смена? Спокойно?
— Да. У нас же муниципальная больница, здесь не часто происходит что-то необычное.
Мисс Джонс широко улыбнулась, и эта улыбка почему-то показалась Мери издевательской:
— Ну, да. Только я не была бы в этом так уверена, — она щелкнула пальцами и, виляя бедрами, торопливо удалилась.
Мередит на несколько минут замерла с чуть приоткрытым ртом и остекленевшим взглядом. Потом, примерно через полторы минуты, тряхнула головой, приходя в сознание, вернулась на пост и какое-то время не могла припомнить, что же она должна была написать в процедурном журнале. Хорошо хоть не забыла предупредить их психолога — Кристин Джонс, работающую по собственному желанию на полставки с трудными суицидальными подростками, — что завтра нужно навестить Мелани Фарелл.
***
"По предварительным данным четырнадцать пациентов, шестеро из которых дети, погибли в одну ночь по оплошности медсестры, перепутавшей полки с лекарством. Подробности уточняются".
Маркус отложил прочь газету с кричащим заголовком "Вопиющая халатность в больнице". Пока читал, кофе давно остыл, а бутерброды без него в горло не лезли. Это она! Маркус почти был в этом уверен. То же самое случилось и в Англии.
Сначала он не придал этому значения: подумаешь, однажды в больнице умерло несколько человек. Это — жизнь, а люди имеют свойство болеть, и не всегда их болезни малоопасны. Но потом, через месяц или два, история повторилось. Тогда Верховному стало любопытно.
При осмотре тел на первый взгляд смерти были обычными. Кто-то умер от остановки сердца, кто-то от удушья, а нескольким младенцам смело можно было ставить синдром ночной асфиксии. И даже вскрытие не показало вмешательств в работу органов. Маркус сам себе не верил. Он остался на ночь, прощупал чуть ли не каждый орган, продавил пальцами каждый крупный сгусток крови, запекшейся внутри. Ничего. Змеистые духи чувствовали его настрой, нервничали, клубились по стенам, обнюхивали сосуды и клетки. Ничего. Если бы не одно "но".