Дэвид проснулся, поначалу отпрянул, но в комнате так знакомо пахло ее духами с вербеной и жасмином, что он передумал убегать и застыл на месте. Широко открытые глаза и оцепенение выдавали страх. Анна улыбнулась сыну, шепотом сказала:
— Привет.
— М… ма… мама? — он резко бросился ей на шею и они вдвоем заплакали.
Почти всю ночь потом проговорили обо всем, что их волновало, что не принято было обсуждать, пока их связывала жизнь.
— Рассвет скоро, — глянув на часы, сказала Анна. Они показывали три, но лучше ей уйти в темноту, чем с рассветом. Так он скорее уверится, что их свидание почти что сон. — Мне пора уходить.
— Мама, мне так без тебя плохо, — простонал мальчик, прильнул к ее плечу.
— Так бывает. Но с этим нужно смириться. Мы все, рано или поздно, уйдем. Помни хорошее, почаще вспоминай, что мы делали вместе. И знай, что часть меня всегда рядом. И меньше всего я хочу видеть, как ты тоскуешь. Понимаешь? — он плакал, и от слез промокло ее платье, а сама вампирша ощутила, как сдается и дрожит голос. — Жизнь отмерила нам время, которого могло бы и не быть. Я… должна уйти, понимаешь? Мне нужно. Здесь мне не место. Но… — Анна сглотнула. — Давай договоримся. Каждый год в день твоего рождения я постараюсь приходить. Если не смогу войти, то мой силуэт ты всегда сможешь увидеть на подъездной аллее. Я помашу тебе рукой и ты будешь знать, что все еще не одинок. Только обещай… Не ходи за мной. Нам нельзя часто встречаться… так близко. Понимаешь?
— Мама… — Дэвид постоянно кивал, хоть Анна и не знала, услышал ли он хотя бы половину сказанного. — А жизнь после смерти… есть? Или ты просто сон?
— Есть, — заверила вампирша. — Но короткая и сумрачная. А потом начинается другая. Только изредка остаются такие, как я. Но… быть духом скорее наказание, чем благость, — она поцеловала сына в лоб, мягко уложила на подушку и поднялась.
— Мне пора, — прошептала она, помахала ему на прощание рукой, как будто уходила совсем ненадолго, и утром они обязательно встретятся внизу, как раньше, будут болтать о пустяках, пить кофе и гулять по тенистому саду.
Вампирша в последний раз посмотрела сыну в глаза, незаметно щелкнула пальцами, подчиняя его легкому гипнотическому сну. Потом ушла, по пути собирая своих призраков, приказывая им отпустить слуг из забытья.
С тех пор прошли годы. Но каждый октябрь Анна снова летела в Лондон, чтобы к девятнадцатому числу успеть к празднованию дня рождения сына и помахать ему рукой с аллеи. И каждый год в одно и то же время он махал ей в ответ из окошка своей комнаты.
А потом Анна приезжала в столичную квартиру опустошенная и совершенно разбитая. Как и сейчас, ложилась на пол посреди гостиной, поджимая колени к самому подбородку, пытаясь унять дрожащее сердце и успокоить руки. В такие моменты ей особенно не хватало рядом надежного плеча, и вампирша с грустью вспоминала Антона и представляла время, когда они были счастливы вместе.
А может она все придумала?! Может, сыграла очередную роль в задуманной, чужой игре. Ведь жизнь не стала своей, — только подобие и все.
Что если и правда послать подальше эту бестолковую эгоистичную мечту о рождении ребенка? Ведь стольким вокруг можно подарить свое тепло, — живое, настоящее, способное вернуть жизнь и здоровье просто так, не прячась за хрустом лекарств или купюры.
Но едва надежда заискрилась, как разум погасил ее. Не будет этого. Никогда не будет. Все обман. Она хотела бы видеть, как растут ее дети. Всегда. Как ласковые макушки обрастают жесткими волосами, мальчишки начинают бриться, девчонки — красить губы; как они гуляют, влюбляются, жмут друг другу руки, молча клянясь в любви; как потом появляются дети, внуки и жизнь стремительно несется вперед. Но... Едва Анна начинала надеяться, оживал горький опыт разлуки: через пятнадцать-двадцать лет она должна будет исчезнуть.
И никогда не сможет увидеть родных лиц, что постепенно покрываются морщинами, волос, тронутых сединой, и задумчивых, выцветающих глаз, в которых на пороге конца отразится тоскливая грусть прожитого.
Анна заплакала. То, что временами казалось идеальным даром, способным спасать почти самых безнадежных, обернулось проклятием и несчастьем. Вампирше нельзя ни привязаться, ни поверить, ни сыграть в любовь.
Она свернулась калачиком и уснула на коврике посреди комнаты, как собаченка, выброшенная на обочину и не нашедшая приюта.