Он принадлежит ей. Марон. Тот, кто когда-нибудь, — совсем скоро, если верить обрывистым видениям, — подвинет старшего брата Маркуса с его каменного трона. А Анна… При чем здесь она? У нового Верховного будет своя королева — Элис.
— Идем, поедим. У моря, как ты любишь, — он увлекал ее в узкий проем меж низкими домами.
Ей не нравились охоты в этом приморском городишке. Здесь всегда доступные проститутки с горькой кровью и телами, навечно впитавшими чужие запахи. Если присмотреться, они похожи на крыс, — худых, вытянутых, наверняка, болеющих. Вонзаешь клыки и кисловатый пот потом долго не исчезает с эмали, дерет горло, незаметно отравляет вампира отбросной кровью.
Элис хотелось холеных жертв с ухоженными, напомаженными телами, с запахом дорогих духов и косметики. Чтобы сладковатая кровь, как созревшее вино, обнимала горло и густо оседала в желудке. А Марон запрещал. Говорил, что если "такие" станут умирать, их сразу хватятся, и о спокойной кормежке придется забыть.
Она молчала. Терпела. Сдерживала желания, пока возможно, и втайне мечтала, что когда-нибудь искоренит дурацкий запрет, ограничивающий "богов".
Радовало, что найти здесь жертву нетрудно. Потом заманить хрустящими купюрами, увлечь в уединенный уголок, окруженный кирпичными стенами. Недолго целовать, ласкать, изображая, изголодавшееся по ласкам, трио. Важно только не думать в этот момент о вкусе девкиной кожи и, что хуже всего, отрешиться от ее запаха. Для Элис такие всегда пахли тухлятиной.
Вампирша быстро входила в раж. Едва боролась с подкатывающим к горлу желанием сожрать, проводя языком по вертлявой шейке девчонки. Старалась верно играть отведенную роль, не забываться. Марон здесь! Контроль, вечный контроль!
Душе-фениксу внутри нее хотелось вонзить в податливое тело клыки, представить, что яд может сделать из органов жижу, которую было бы намного удобнее и приятнее пить. Угораздило же Марка изначально стать змей! Интересно, вселись он в паука, получилась бы достигнуть такого эффекта и рождать людским телом подобный яд?
Какая бы тогда была сила у вампиров? Оставалось только гадать. На скользкой грани безумия удерживать бесноватый контроль собственного желания терзать чужое тело, орошать все липкой кровью и вдыхать одуряющий дух остывающей жизни. Ничего, Элис, потерпи! Марон не всегда будет собран.
О, как же желанно отпустить своих бесов, дать им волю, позволить ускользнуть! Перестать думать, что будет потом, если сейчас мясо изорвать в клочья, переломать кости, изрисовать стены красными символами рун и вязи.
"Анька! Какая же ты дура! Попроси только Маркуса и он подарит тебе эту власть. Без притворства и лжи. Абсолютную! Настоящую. Безграничную. Он, конечно же, будет рад, если ты уподобишься ему. А ты! Ты... Глупая гусыня... Сосешь кровь из вампиров, считая глотки, чтобы не навредить. Жалеешь даже их. Бестолковая! Я найду способ доказать ему, настоящему Королю, что лучше, сильнее, устремленнее. И тогда он позволит все!".
Много позже они с Мароном сидели в другом круглосуточном кафе на пляже. Поблизости чуть глуше стали звуки зажигательного танца, стали расходиться парочки и одиночки в угарном дурмане. Между вампирами — сытые ленивые взгляды, неспешные прикосновения, растягиваемые, как патока на бледной коже рук от локтей до запястий, красные губы, нацелованные чужой смертью.
Элис помешивала ложечкой кофе. Медленно и очень тщательно. Марон, не отрываясь, ловил ее движения. О чем она думает? Давно минули времена, когда по взгляду и некоторым жестам, можно было хотя бы предположить направление мыслей. Та давняя ошибка стала для них обоих чуть ли не роковой.
После тяжелой раны (Марон бил ножом прицельнее старшего брата), и его отравы Элли долго хворала, металась в бреду, истекала потом и горела в лихорадке. Ему с ней быо сложнее, чем Маркусу с Анной. Тот почти ничего и не делала сам, — удачно подобрал своему Ангелу "кормильца и наставника" и думать забыл о том, каково на самом деле приходилось Антону.
С Элис так не получилось. Поначалу Марон кормил ее сам. Кровь, хоть и плохо, но помогала. Вероятно, сыграли ее чувства, уже зародившиеся к младшему Верховному или что-то другое. Так или иначе, за полгода девочка поправилась, но изменилась. В ней что-то сломалось, озлобило, и каждый неверный взгляд прохожего поначалу порождал в ее пламенной душе всплески ненависти, с которыми она тяжело боролась.