— Джули ничего не оставляла себе на память, — сказала Линн. — Она всегда находила причину, чтобы быть там, где она есть, и оставалась до тех пор, пока эта причина не переставала казаться ей убедительной.
— Так, значит, ехать за ее вещами бесполезно?
— Этого я не говорила, — покачала головой Линн. — Если мы можем сделать хоть что-то способное помочь, то нам следует это сделать, сколь призрачной ни казалась бы надежда на успех.
Майкл кивнул. Чем дольше говорила Линн, тем добрее казалась и тем больше ему хотелось продолжать их разговор.
— Дело в том, что я не знаю, что может помочь. Какие вещи способны вызвать у нее отклик? Думаю, в этом отношении я ее совершенно не знаю.
— Музыка, конечно музыка, однако музыкальные вкусы у нее очень необычные. Лет в двадцать она вообще оценивала людей исключительно по тому, какую музыку те слушают, — пожала плечами Линн. — Просто привези ее диски, даже если никогда не слышал о таких музыкантах, и что-нибудь из одежды.
— Джеймс сказал, что у него дома осталось что-то из ее вещей.
Линн подняла брови:
— Вот как? Трудно представить, чтобы Джули что-то после себя оставила. Ведь она не собиралась возвращаться. Если у него что-то и есть, то, скорее всего, для нее это не представляет ценности.
Какое-то время они сидели молча, затем Линн сказала:
— Когда Джули уходит, она уходит навсегда. Собственно, она даже не оглядывается назад. Какое-то время она жила в Мексике с одним человеком. Не совсем понимаю зачем. Это был старый художник, в инвалидной коляске. Она вроде бы претендовала на роль его музы, и ему, насколько я знаю, это пришлось по душе. Ей нравились его картины, и сам он поначалу тоже ей нравился, причем его возраст и инвалидность ничего для нее не значили. Но через какое-то время он стал вести себя как настоящий идиот. Когда он бывал трезв, то уверял, будто его истерики — «печь, в которой выпекаются его работы», что было слишком претенциозно для человека, который ничего не продал за последние пятнадцать лет. Джули говорила, что он похож на тринадцатилетнего мальчика, в котором играют гормоны. Ей стало скучно, и она собиралась от него уйти. Наверное, он это почувствовал и однажды ночью, выпив чересчур много текилы, поджег занавески в ее спальне.
— Интересно, соорудил ли он до того пандус, чтобы смыться из горящего дома? — спросил Майкл, которому сразу не понравился этот инвалид.
Линн улыбнулась:
— Странная представляется картина, правда?
Они погрузились в спокойное, лишенное напряженности молчание. Майклу совсем не хотелось уходить.
— Я постараюсь вернуться поскорее. Думаю, поездка туда и обратно займет у меня часов пять.
— Пожалуй, немного больше. Если что-нибудь изменится, я сразу же сообщу.
— Спасибо, — поблагодарил он, однако не двинулся с места.
— Слушай, это, конечно, не мое дело, но я хотела кое-что сказать об этом твоем приятеле.
Майкл поглядел озадаченно. Он не понимал, о каком приятеле идет речь.
— О том, который сюда приходит. Ну, о том, которого Джули некоторое время терпела рядом с собой.
— Ах да, о Джеймсе… конечно.
— Не доверяй ему.
— Не понимаю… не доверять в чем?
— Я хочу сказать, что, по моему мнению, ему не стоит верить. Надеюсь, ты не в обиде. Знаешь, я не стала бы об этом заговаривать, если бы сочла не важным, но, по-моему, это важно. У него что-то на уме.
— Это недалекий, пекущийся лишь о собственных интересах приспособленец. Ты, наверное, хочешь сказать именно об этом? — улыбнулся Майкл.
— Да, и это, разумеется, тоже, но я… я хорошо разбираюсь в подобных вещах… чуть было не сказала, спроси у Джули, но сейчас она не ответит. Так что смотри сам. Ладно?
— Ладно, — пообещал Майкл, который давно воспринимал Джеймса как уже начавший проходить фурункул, то есть как человека, который не способен причинить серьезный вред — ну разве что донимать чем-нибудь и клянчить кофе и сэндвичи. Однако и проходящий фурункул может снова воспалиться, если его вовремя не вскрыть, когда есть такая возможность.