— Мама, папа, я горячее не готовила, поэтому вы не против, если мы прямо к чаю перейдем?
— У тебя нет горячего? — Они многозначительно переглянулись и воззрились на меня.
Да, признаю себя виновной по всем статьям обвинения и прошу господ присяжных заседателей приговорить меня к высшей мере наказания.
— Мама, но мы же не в обеденное время собрались. Я думала, что мы немного перекусим, чаю попьем, поговорим…
— Таня, речь идет вовсе не о нас. У тебя к обеду нет горячего?
— Ну и о каком, Люда, здоровье ты с ней говоришь? — включился, наконец, отец.
— Таня, я понимаю, что ты ходишь на работу, и у тебя не хватает времени заниматься как следует своим домом. Но ты два дня провела дома — впрочем, убрала, молодец — и не удосужилась приготовить нормальный, полноценный обед?
Так, все — конец терпению. Они меня что, до седых волос будут отчитывать, как младенца неразумного?
— Мама, ты меня извини, конечно, но ты целый день сидишь дома. Отец деньги зарабатывает, все что нужно, в дом привозит, и тебе остается только чистоту навести и кушать приготовить. А мне, между прочим, нужно и одним, и вторым, и третьим заниматься. И когда человек пять дней в неделю ходит на работу, на шестой день ему хочется просто отдохнуть — понимаешь, просто отдохнуть, а не у плиты париться.
— Вот именно, Танечка, вот именно. Три года назад тебе никто не мешал обзавестись мужем, который заботился бы о тебе так же, как твой отец заботится о своей семье. Но ты же не захотела! И нечего теперь работой прикрывать полное отсутствие самодисциплины.
— Мама, оставь в покое мою личную жизнь, пожалуйста. Она — моя, и она — личная.
Я встала и отправилась на кухню за чаем и тортом. Нужно дать им время успокоиться. Пусть посидят, пожалуются друг другу на дочь строптивую, а там — глядишь, я их тортом любимым умиротворю.
Но — как выяснилось, когда я вернулась — они использовали мое отсутствие, чтобы сменить тактику и выбрать новое направление удара.
После того как был разлит по чашкам чай, и мать поахала положенное количество минут по поводу моей хорошей памяти, в разговор вступил отец.
— А как у тебя на работе-то дела?
Слава Богу, в этом направлении мне есть что рассказать.
— На работе все отлично. Вот сейчас Франсуа приехал, новую коллекцию гардин привез. Коллекция — просто великолепная; я думаю, заказов у нас будет — море…
— Таня, я про твои дела спрашиваю. Рост служебный намечается, повышение зарплаты?
— Папа, у меня вполне приличная зарплата, мне хватает.
— Таня, зарплата никогда не бывает слишком высокой. Это тебе на обычную жизнь хватает, а в отпуск в хорошее место съездить, в турпоездку — мир посмотреть? Да ты вокруг себя оглянись: все в доме — как при нас стояло, так и стоит. О ремонте я даже не заговариваю, но ты же ни телевизор, ни мебель себе купить не можешь.
Точно, не могу. Не умею я копить деньги, откладывать их на какое-нибудь крупное приобретение. И в кредит ничего мне покупать не хочется; для меня это — словно деньги одалживать, висит потом этот долг, как камень, над головой.
Мать уже еле сдерживалась — в глазах ее горел охотничий огонь.
— Вот, кстати, говоришь, что Франсуа приехал с новыми гардинами. Посоветовалась бы с ним, какие тебе, в твою квартиру лучше подошли бы. Пригласила бы его к себе, на месте все бы ему показала.
— Мама, ты вообще соображаешь, что говоришь? Кем я при этом буду выглядеть?
— Таня, ты будешь выглядеть женщиной, которой небезразличен ее дом, и которая готова выслушать разумный совет. И ничего в этом нет страшного — ему наверняка тоже будет интересно посмотреть, как у нас обычные люди живут.
Черт меня дернул однажды — в сердцах — рассказать ей, как мне надоел этот Франсуа с его повышенным вниманием. Она тут же вцепилась в меня мертвой хваткой: Сколько лет? Женат? Дети есть? Насколько обеспечен? И с тех пор ни единой нашей встречи не проходит, чтобы она не поинтересовалась развитием нашего сотрудничества.
— Мама, мне абсолютно неинтересно, что ему интересно. Ты можешь, в конце концов, понять, что он мне не нравится?
— О том, кто тебе нравится, Танечка, можно было десять лет назад говорить. А теперь тебе нужно более трезво смотреть на жизнь. Еще раз напоминаю тебе: однажды ты уже упустила хорошую партию, не повторяй больше эту ошибку. Чтобы создать семью, у тебя осталось совсем немного времени: после тридцати ты станешь никому неинтересна, да и рожать в таком возрасте — весьма проблематично. Ты что, хочешь на всю жизнь вот так — пустоцветом — остаться?
Так, перешла к ударам ниже пояса.
— Мама, да пойми ты, в конце концов, я не хочу выходить замуж только для того, чтобы произвести на свет потомство. Не хочу, и все! И хватит мне дырку в голове просверливать!
— Да нет, Таня, это ты пойми. Незамужняя женщина ни в ком не вызывает уважения. Не состоялась она, следа после себя не оставила. Ни новую жизнь не создала, ни тепла, ни уюта. Не передала все, чему ее научили, следующему поколению — чтобы они потянули эту ниточку дальше. И на работе — не лучше. Нагружать такую женщину никто не стесняется — ей ведь не нужно домой, к семье, спешить; а зарплату повышать, так для этого мужчины есть, которым семью кормить нужно.
Я замолчала. Меня — опять — словно что-то изнутри толкнуло: Молчи, Татьяна, молчи, здоровее будешь. Не знаю, что — наверно, опыт печальный отстаивания своих прав. В голосе матери звучала такая непоколебимая уверенность в своей правоте, что все мои возражения, что человек — это сначала личность, а потом уж мужчина/женщина, мне самой показались нелепыми. Отец же кивал с видом учителя, который выслушивает свою же лекцию из уст любимого ученика. Ладно, помолчу. Когда я перестаю спорить, они воспринимают это как знак того, что я начала — наконец-то — прислушиваться к их словам. Дам им высказаться, дам им передать все, чему их научили, следующему поколению, а потом это следующее поколение в моем лице подумает, тянуть ли эту ниточку дальше или прямо сейчас в узелок завязать.
Закончился этот душевный семейный разговор около двух часов. Вот тебе, ненадолго заглянули! После того как родители уехали, я отправилась на кухню — мыть посуду и соскабливать осевший в душе осадок.
Всякий раз, пообщавшись с родителями, я чувствую себя полным нулем. Они бесспорно многого достигли в жизни. Отец — как только появилась такая возможность — создал свою собственную фирму: начал с косметических ремонтов и закончил строительством коттеджей, и не летних дач, а полноценных домов. Работа для него всегда стояла на первом месте, а отсюда — и процветающая фирма, и свой дом за городом, и возможность мне — чаду неразумному — квартиру городскую оставить, за что я им от души благодарна. Но почему для них только такая жизнь — правильная? Почему все, что делаю я — глупость и ребячество? Почему я должна быть такой, как они?
Фу, хоть бы Марина скорее позвонила. Нужно перебить чем-то это впечатление, что я — пустоцвет несостоявшийся, тупик генетический, и вообще полная дура. А то — руки прямо опускаются.
Марина позвонила около четырех. Ко мне зайти она отказалась — как выяснилось, ее понятие «в твоих краях» вылилось в семь остановок троллейбусом от моего дома. Она предложила мне встретиться через полчаса в каком-то маленьком кафе неподалеку от места ее встречи с клиентом: «Кафе — просто замечательное, очень уютное, да и метро — рядом, я потом прямо домой поеду». Ну и ладно. Честно говоря, я даже обрадовалась. Очень мне хотелось уйти куда-нибудь из дома, в котором все еще звучал голос моей матери. На что бы в квартире ни упал мой взор, я тут же вспоминала слова отца, что все это создано их руками.
Сидя в троллейбусе, я снова подумала о том, как хорошо все-таки, что мы с девчонками все так же встречаемся, что не ушла каждая из нас в свою, обособленную жизнь. Как здорово время от времени вновь почувствовать себя той беззаботной Татьяной-студенткой, у которой впереди была огромная, сияющая, бесконечная жизнь. Жаль, что Светки с нами сегодня не будет. Она — единственная из нас, которая уже добилась от жизни всего, чего хотела. Она всегда знала, что выйдет замуж, и у нее будут дети — хотя бы двое. Она, по-моему, уже родилась матерью. Ей в медицинский поступать нужно было, педиатром становиться — когда она малышей видит, у нее прямо лицо светится. И вот, пожалуйста: муж, сыну три года, с ним она, похоже, уже наигралась, в последнее время о втором ребенке поговаривает. И таким покоем от нее веет, что сразу видно: вот, перед вами — счастливый человек. И не кичится она своим счастьем, напоказ его не выставляет, в лицо им не тычет: Вот, мол, как у меня в жизни все хорошо устроилось — завидуйте! Рядом с ней мне всегда как-то легче на душе становится. Рядом с ней я всегда чувствую, что счастье — это очень просто: нужно всего лишь проснуться утром — и быть счастливым.