Ну где была моя голова в ночь с пятницы на субботу? Какого черта я снова включил этот дурацкий телефон? Мое дело — покой ее оберегать, а не об исправности техники заботиться! И ведь подумал перед этим, хорошо подумал: для Франсуа она за город уехала, встреча с подружками отменилась, с работы только шеф поможет позвонить, а он сейчас в новую коллекцию с головой окунулся, если и вынырнет — так не раньше, чем вечером в воскресенье… На горизонте все спокойно! А о родителях забыл.
С другой стороны, так, может, даже и лучше. А то не дозвонились бы они — и нагрянули в воскресенье без предупреждения. Вот тогда нам бы с Татьяной мало не показалось: ей — во время встречи, мне — после. Странные у них отношения. Я их, конечно, только сейчас наблюдаю; что там раньше между ними было, мне — опять — только в общих чертах известно. Но иногда мне кажется, что у них с Татьяной что-то вроде дипломатической войны: кровь не льется, но потери с обеих сторон существенные.
А может, потому она такой и выросла, что родители ее — как две половинки яблока, а она у них — как хвостик: и не вырвешь его, и катиться по жизни дружно и слаженно он мешает — топорщится, за все цепляется, движение тормозит… Может, потому она и думать начала, что поговорить ей в детстве не с кем было? У них и сейчас-то разговора не получается: родители заранее уверены, что она какую-нибудь глупость скажет, она же ни секунды не сомневается, что они ее даже слушать не захотят. Словно зеркало двустороннее между ними стоит: каждый сам с собой разговаривает, да еще и кивает согласно. Как бы мне разбить это зеркало, чтобы увидели они друг друга? Тут, правда, одним ударом не обойдешься — они же столько лет его возводили. Ничего, я что-нибудь придумаю.
О, глаза открыла — вставать, наверно, решила. С одной стороны, это — хорошо, поскольку работы у нас сегодня — непочатый край. Уборка. Дело это, вообще-то, хорошее: в чистой квартире ощущение какое-то свежее, бодрящее появляется (у того, кто не убирал); да и в том, чтобы родителей порадовать, нет ничего плохого. С другой стороны, когда я смотрю на Татьяну после уборки, я понимаю, почему встречи эти семейные ей в такую тягость. Кому нужны чистота и порядок, если уже нет никаких сил ими любоваться, а хочется только лечь где-нибудь и умереть? Я ей, конечно, помогу, но не слишком явно; пусть считает, что все сама сделала.
А что это она с таким удивлением осматривается? Ну заснула в гостиной — ну и что? Так, побежала в ванную… Ага, побежала. Значит, умываться-одеваться-завтракать будет сегодня очень быстро, и не отвлекаясь. А значит, мне за ней следить сейчас необязательно; можно кое-что в гостиной по местам разложить — судя по опыту, убирать она начнет с нее. Не все, конечно, иначе она сразу же заметит. Потом можно будет перебраться в спальню и там уж посерьезнее потрудиться — она все равно не помнит, что там со вчерашнего дня осталось. Вот на кухне мне лучше активность не проявлять: она там столько времени проводит, что заметит любую перемену. Вот потому с кухней она всегда дольше всего возится. Жаль. Основная работа все равно ей на плечи ложится, даже если я немного ускорю дело.
Убирая, она никогда не включает ни телевизор, ни музыку — размышляет. И следить за ней в такие моменты — и удовольствие, и сплошное мучение. Удовольствие — потому что улыбается она, хмурится, губы задумчиво выпячивает, бровями поигрывает: уходит в воспоминания. А мучение — потому что я не знаю, вспоминает ли она дела давно минувших лет, о которых я опять ничего (Ничего! Ничего!!) не знаю, или недавние события, реакцию на которые мне нужно знать.
Сегодня, правда, я почти уверен, что она думает о родителях — по крайней мере, в гостиной. Судя по тому, с какой яростью она набрасывается на все предметы интерьера — точно вспоминает предыдущие встречи, когда мать ее на каком-то недочете поймала. Ладно, за эту комнату я могу быть спокоен: здесь она во все уголки заглянет, ничего не пропустит. А я потом еще зайду, проверю, на всякий случай. Главная-то часть встречи здесь произойдет.
Так, пойду-ка я в спальню — она минут через десять туда переберется. Ага! Стала на пороге, оглядывается, глазами хлопает. Точно-точно, Татьяна, не заходила ты сюда со вчерашнего вечера, не успела ничего разбросать. Хотя есть, конечно, и обратная сторона моей помощи: вот решит сейчас, что здесь и так все в порядке, по верхам пройдется, а мать ее потом именно в спальню и заглянет. Татьяна, не расслабляйся, не отвлекайся на общие рассуждения, продолжай думать о строгости родителей… О, ты смотри, даже под кроватью не забыла пол вытереть. Нет, ну какой я молодец! Не зря я вчера туда книжку засунул! Кстати, вот еще один парадокс гениально-экономной планировки. Спальня — маленькая; казалось бы, мне ужом надо изворачиваться, чтобы с ней там разминуться. Так ведь нет. Я посреди кровати по-турецки устраиваюсь, пока она вокруг нее крутится: и у нее под ногами не путаюсь, и у меня обзор — великолепный.
В кухне — тоже ничего; есть у меня там свое место — обжитое, облюбованное: между холодильником и диванчиком. Один только раз мне оттуда нужно выпрыгнуть: когда она там подметает и пол моет. Правда, я ее оттуда, в основном, со спины вижу, но у Татьяны и спина — говорящая. То плечом вздернет, то головой встряхнет… Вот сейчас почему-то на пол, у окна глянула, головой покачала, вздохнула. Разбила она там, что ли, чашку материну любимую, а потом нагоняй получила? Да, на кухне она, конечно, только о матери и думает; место это какое-то — женское. И мысли у нее, видно, весьма решительные: того и гляди, дырку в дверцах шкафчиков протрет. Может, на завтрашнюю встречу настраивается, к отпору готовится? Ох, и нелегкий же нам завтра день предстоит! Придется мне завтра все время на ухо ей жужжать, что это — ее родители, что они — старше, что к ним нужно относиться с терпением и пониманием…
Она, кстати, обедать собирается? Давно пора было. Что же это она? И трудится вроде, и на кухне трудится, неужто рефлексы не срабатывают? Татьяна? Ты не проголодалась? Я же вижу, что проголодалась: вон лицо — мрачнее тучи. Нет, не слышит. Ну, все, время кормления прошло, теперь, пока все не закончит, не вспомнит. Ладно, даже ходить за ней и проверять не буду. Даже если что-то и не заметила, так тому и быть. Пусть лучше поест пораньше. Все равно ее ругать будут, так пусть лучше повод сам в глаза бросится — может, на нем они и остановятся.
О, закончила, наконец, уборку. В коридорчик вышла, по сторонам оглядывается. Все-все-все, хватит! Слава Богу! Внушил. Головой тряхнула, подбородок вскинула, плечом пожала — конец уборке. Пылесос спрятала, веник с тряпкой убрала и на кухню вернулась.
Ну, наконец-то, сейчас поест. А что это она мясо из морозильника вытащила? У нее же две котлеты еще осталось, и каша сварена — я сам в холодильник заглядывал! Она что, на завтра мясо готовить собирается? Она что, с ума сошла? А сейчас кто поест? Или она до завтра аппетит копить будет? С таким несчастным лицом еду готовить нельзя — только продукты переведешь. Фу, одумалась, кажется. Мясо спрятала, в лотки для овощей заглянула, в хлебницу… Значит, решила обойтись салатами и бутербродами. Вот и слава Богу, гостей встречать нужно без фанатизма. А вот сладкого у нас нет. Да не заглядывай ты снова в холодильник — нет торта, я проверял.
Нет, она — точно ненормальная. Одевается — наверно, в магазин за сладким пойдет. А есть кто будет? Да ты на себя-то в зеркало посмотри: вся — зеленая, и ноги еле волочишь. Нет, лучше не смотри. Сейчас еще краситься надумает, бледность румянами зарисовывать. Лучше уж туда и назад, и к столу; бегом, конечно, не получится, но магазин, к счастью, недалеко.
До магазина мы добрели без приключений; я было боялся, что она упадет где-нибудь по дороге — вон еле ноги переставляет, за все бровки ими цепляется. Но ничего, обошлось. А вот в магазине… Как я и предполагал. Ведь знает же, что нельзя на голодный желудок за продуктами ходить. Когда у тебя под ложечкой сосет, ты в магазине не то, что нужно, а все подряд будешь покупать. Так и есть. Кроме торта, еще и пирожные купила. Теперь что, принесет их домой и с них же и начнет? А кто после пирожных котлету кушать будет? Так, что я могу с этим сделать? Ага, торт она купила такой, который родителям нравится. А пирожные? А пирожные, Татьяна, мы оставим для себя. Для себя — на вечер воскресенья, ими мы и ознаменуем успешное завершение трудовых выходных.