Дома она спрятала сладкое в холодильник и поела, наконец. То ли я на нее изо всех сил навалился, то ли сама вспомнила, что не маленькая уже со сладкого начинать, то ли объединились наши усилия. Неважно. Главное, что поступила она правильно, а под чьим влиянием — какая разница? Мое дело — подсказывать ей, что не так, а не подчинять ее своей воле.
Теперь что, спать, что ли? О, нет, ванну набирает. В последнее время Татьянины банные дни превратились для меня в большую проблему. Когда она принимает ванну, я просто не могу оставить ее без присмотра. Зная ее натуру задумчивую, я не удивлюсь, если она там заснет. Утонуть, конечно, не утонет в своей малогабаритной ванне, но простудиться запросто может. Но дело все в том, что ванну люди принимают отнюдь не в халате. И в последнее время в такие моменты я начал испытывать определенное чувство неловкости. Когда она примерки свои устраивает, это — совсем другое дело: во-первых, она ведь не совсем раздевается, а во-вторых, пару минут я могу и в пол посмотреть. Когда она в душ идет — тоже ничего: шторку задернула, и никаких терзаний. Шторка у нее — полупрозрачная; я сквозь нее вижу все, что она делает — и без излишних подробностей. А пока она в него заходит и из него выходит, я к стенке отворачиваюсь. Но не стоять же мне, уставившись в стенку, все время, пока она в ванне нежится! И как мне, скажите на милость, в таком случае услышать, что она заснула и уже головой под воду соскальзывает? Нет, должен быть какой-то выход. А вот, кстати, шторка… Кто сказал, что ее задергивать нужно только когда под душем стоишь? А ну, попробуем… За шторкой, Татьяна, уютнее будет… да и мне спокойнее. О, сработало. Теперь мы оба расслабиться сможем; время есть, поскольку ванны у Татьяны — это на час, не меньше. Посижу вон в углу, на стиральной машине…
От звонка мы оба подпрыгнули. Из ванны веером во все стороны брызги понеслись — вот и меня душ не миновал. Фу, мокро. И на полу — лужа, становиться туда не хочется. И кто же на этот раз звонит? А, Марина. И чего хочет? Просто поболтать? Да нет, непохоже, коротко как-то Татьяна отвечает. И где это они намерены завтра посмотреть, кому из них хуже? Может, она к нам придет? Вот хорошо бы, а то так мне не хочется ехать куда-то. Одно дело — просто пойти и погулять с Татьяной где-то неподалеку, и совсем другое — опять в транспорте трястись. Завтра и так день тяжелый будет, отдохнуть бы вечером… Так, вроде заканчивает отмокать. Нужно мне потихоньку к двери пробираться, пока она шторку не отдернула.
Перед сном она начала ставить будильник. Тут я уже взвился: какие восемь часов?! Нам же потом всю неделю опять ни свет, ни заря подниматься! Ну вот, хоть полчаса отвоевал.
Воскресенье началось с беготни. Времени у нас было вполне достаточно — если бы только Татьяна не металась от одного к другому. Она потому ничего и не успевает, что за все сразу хватается. Казалось бы, начала готовить — закончи; потом на стол накрывать будешь. Нет, не умеет она все по очереди делать. С другой стороны, так, правда, и мне удалось поучаствовать. Только она салаты нарезала, начала перемешивать — бросила, побежала в гостиную тарелками греметь. Только я их до конца перемешал, слышу — уже назад мчится. Про бутерброды, наверное, вспомнила. Я осторожно переместился в гостиную. Так и есть. Тарелки, приборы, рюмки — на стол выставила, да так и оставила. Я хоть тарелки успел расставить, вилки-ножи разложить. Вот рюмки трогать не буду; она ни за что не поверит, что все сама поставила. О, уже назад бежит — сервировку заканчивать. Что там у нас на кухне? Масленку можно в холодильник убрать, хлеб оставшийся — в хлебницу спрятать… Больше все равно ничего сделать не успею.
Так мы с ней все утро и бегали: я — от нее, она — за мной. А тут уже — и десять часов, и звонок в дверь. Ну вот, себя в порядок привести не успела. Да ладно, ничего страшного — родители ведь, не чужие люди в гости пришли.
Когда видишь Татьяну рядом с родителями, интересное впечатление складывается. Внешне она — словно фоторобот, из них обоих составленный. Мать ее — невысокая сероглазая блондинка с ровным носиком и губками, в аккуратный бантик сложенными — поделилась с Татьяной глазами, носом и ростом. Отец же — худощавый брюнет — снабдил ее темными волосами и бровями и общей изящной комплекцией. Но это — если описание составлять. Если же посмотреть на них троих, то сразу видно, что то главное, что любую внешность оживляет, пришло к Татьяне не от них. Одного взгляда на Людмилу Викторовну достаточно, чтобы понять: вот — радушная хозяйка дома, хлопотунья-говорунья, такая гостя не только закормит, но и заговорит до смерти — за полчаса. А вот Сергей Иванович — молчун; но только молчит он так, словно в рейде в тылу врага: глаза настороженно прищурены, все тело подобрано — в любой момент готов отразить атаку превосходящих сил противника. И нет в моей Татьяне ни суетливости этой назойливой, ни сосредоточенности подозрительной: интересно ей на мир смотреть, интересно других слушать, интересно обдумывать потом услышанное-увиденное.
— Здравствуй, Танюша. Что-то ты не очень хорошо выглядишь.
Ничего себе, начало разговора. Вот так тебе, Татьяна, не любишь комплименты — получай нечто совершенно обратное. Такое замечание ей, однако, тоже не понравилось: вон надулась уже. Сейчас оправдываться начнет.
— Мама, я просто не выспалась.
— Нет-нет, Танечка, дело совсем не в этом. Нельзя выспаться на неделю вперед. Режима у тебя нет — вот что плохо.
Ну, насчет режима где-то они, конечно, правы. Я вот тоже пытаюсь хоть какой-то порядок в ее жизнь внести. Без особого успеха. Но если им — за столько-то лет — не удалось ее к распорядку дня приучить, то на что же мне надеяться? С другой стороны, если не умеет она по расписанию жить, так что, пристрелить ее теперь? Люди же — разные. Она вот у нас — мыслитель; не будешь же думать по расписанию. Да Бог с ним, с режимом-то, без него с ней намного интереснее.
По-моему, ей уже тайм-аут потребовался — сбежать хочет, переодеться. Да брось, Татьяна, подумаешь — в спортивном костюме; ты же у себя дома. О, и родители меня поддержали.
Мы все переместились в гостиную. Ну, слава Богу, хоть стол наш произвел благоприятное впечатление. Хоть за это они Татьяну мою похвалили. Что-что? «Зря старалась»? «Лучше бы поспала подольше»? А когда в субботу ее в восемь утра разбудили, об этом не подумали? М-да. Значит так, Татьяна: в следующий раз — мы действительно поспим подольше и никаких разносолов готовить не будем. Только чай, и к чаю что-нибудь попроще. Вот так и убивают в человеке желание сделать гостям приятное.
Ну, зря или не зря Татьяна трудилась, но за стол они сели охотно, отнекиваться не стали. А с чего это мать ее раскомандовалась? Она, что ли, все это готовила? Не у себя ведь дома! Хотя, впрочем, на нее, наверно, обстановка действует. Столько лет она этим домом занималась, что теперь, пожалуй, как только порог переступает, так сразу же в роль прежнюю и входит. Ах, ей еще и бутерброды не нравятся? Что за человек! Ну, не нравятся — не ешь, попроси тихонько хлеба простого и радуйся молча, что мужа лучше кормишь. Нет, молча Людмила Викторовна не умеет.
Татьяна ушла на кухню, хлеб нарезать, а я остался в гостиной — послушать, о чем они будут говорить в ее отсутствие. Обычно во время таких встреч обязательно обсуждается две темы: продвижение Татьяны по службе (или, вернее, его отсутствие) и ее незамужнее состояние. Кстати, все те крохи информации о ее жизни до меня я как раз из таких разговоров и выудил. Интересно, с чего они сегодня начнут? Может, еще пару фактов мне для размышлений подбросят?
— Чего она там столько копается? — недовольно буркнул Сергей Иванович. — Ее пока дождешься — от голода умрешь. Я пока вина налью.
— Конечно, Сережа. Только мне — на самом донышке.
А может, не мешало бы и дочь подождать — у нее спросить, сколько ей наливать, да и наливать ли с утра пораньше?
Вернулась Татьяна. Молча поставила тарелку с хлебом на стол. Глянула на свою рюмку. Нахмурилась. Губы поджала. Села. Глаз от тарелки не отрывает. Вот сейчас мне точно не нужно догадываться, о чем она думает, сейчас мы с ней — на одной волне. Если меня такая бесцеремонность раздражает, то каково же ей?