Вот тебе и момент истины. Я-то настроился услышать, что она хочет! А пока перестроился, она уже высказалась — ни записать, ни запомнить не успел. Только в конце-то я понял: она хочет жить по-своему. Замечательно, но как?! Неужели так трудно объяснить подробнее? Мне что, до конца жизни догадываться — и терзаться сомнениями, правильно ли угадал? Нет, с ней действительно не соскучишься. Мне бы кто водочки предложил…
Кстати, удивила она, по-моему, не только меня. Вон Марина на попятный пошла — она, судя по всему, такое тоже впервые услышала. Ах, нам еще и к разговору со Светой готовиться? Ну, это еще ничего, со Светой — попроще. Она хоть молниями швыряться не будет. А сегодня самое страшное — уже позади, выдохлась Марина… или отпора не ожидала. Вон и Татьяна это уже почувствовала: смягчилась, отношения налаживает. Если они еще раз коньяк закажут…! Ладно, пусть пока поболтают, но на обратном пути мы пойдем гулять! А то что же это получается: два свободных дня, отличная погода, а она все время — в четырех стенах, нагрузка — то физическая, то моральная, не ела почти ничего за два дня, а теперь еще и коньячком балуется! А завтра, между прочим, на работу. Нет, хоть вечер спокойный я нам отвоюю. Сейчас прогуляемся домой — отойдет она быстро! — а там уговорю ее поужинать, почитать немного (вот сегодня книжка будет в самый раз!) и — на заслуженный отдых. Ей ведь завтра Франсуа ответ нужно дать… Может, все-таки откажется?
Идти домой пешком Татьяна отказалась. Но я не сдался. Бубнил и бубнил ей на ухо, что пользоваться транспортом в такую погоду — грех смертельный, что она всю неделю будет в маршрутках, в давке трястись — и она все-таки вышла с полдороги. Ох, хорошо-то как! Мы шли, не спеша; я — на шаг сзади, справа, чтобы не потерять из вида ее лицо. Она же по сторонам не смотрела; просто шла, подставив лицо солнцу, засунув руки в карманы, глубоко дыша — опять куда-то вверх воспарила. И вот уже заиграла на лице ее легкая улыбка, плечи расправились, шаг пружинистым сделался… Вот-вот, такое настроение нам сегодня и нужно. В таком настроении она не будет искать, чем себя занять до полуночи, чтобы потом опять проспать на работу. Так, еще погуляем: коротким путем, дворами, не пойдем; обойдем весь микрорайон по периметру, благо, дорожка вдоль проезжей части деревьями обсажена — почти, как в парке.
Когда мы подошли к дому, уже почти стемнело. Татьяна вздрогнула, оглянулась вокруг себя и головой покачала. Ну и чего удивляться? Подумаешь, стемнело: не лето ведь — сейчас часов семь, не больше. Вон и другие люди домой возвращаются: семьи — с дачи, родители с малышами — с детских площадок, скоро на улице одни парочки останутся — самое их время наступает. Весна пришла настоящая, потеплело — вот народ на свежий воздух и потянулся. Вообще, интересно наблюдать, как — по-разному — люди возвращаются домой в разное время года. Зимой от остановки к подъезду — спринтерский забег (если не скользко, конечно). Торопливая такая у людей походка, деловая, словно с одной работы на другую бегут. Хотя женщин, конечно, да, именно вторая работа дома и ждет — у плиты. Весной же, как только солнышко пригреет, к домам своим они уже не бегут — приближаются, не торопясь, сумками или пакетами на ходу помахивают, по сторонам поглядывают, дышат полной грудью, плечи расправив. Сразу видно, не хочется им из душного офиса — да в душную же квартиру. Про лето я вообще не говорю; летом люди не бегут, не идут, даже не ползут — перетекают из шага в шаг, словно шары резиновые, вязкой жидкостью наполненные. И лица у них как-то к плечам стекают, как у бурундуков сонных.
Вот и за нами в подъезд зашли две женщины с маленьким мальчиком. Вот от них-то покоем никак не веет. У мальчика — щеки в грязных разводах, дышит сипло — голос, что ли, от крика сорвал? У мамы с бабушкой на щеках — пятна красные, злые; с двух сторон они мальчика за руки держат. Видно, со скандалом с площадки они его увели — сопротивлялся до последнего. До сих пор все трое еще пыхтят, пар из них еще не вышел. Может, пропустить их? Им сейчас немного нужно, чтобы опять взорваться.
Не успел я подбросить Татьяне эту мысль, как открылась дверь лифта. Татьяна вошла туда первой. Сразу вслед за ней — я едва успел вскочить и к углу прижаться — в лифт торпедой влетела молодая мать, волоча за собой сына. Бабушка зашла последней, с выражением облегчения на лице — нашли они, наконец, выход своему раздражению.
….
Нет, ну…
Вот же…!
Кошки драные!!! Стоят, ребенком прикрываются — ничего с ними не сделаешь! На лицах — торжество: они — в стае, они — сила… Хорошо же мне было о достоинстве и склочном характере в спокойной обстановке рассуждать, а сейчас? Вот стоят передо мной еще два НЕ пустоцвета: и жизнь новую создали, и радость с теплом вокруг себя. Интересно, что они следующему поколению передают, какую они ниточку в будущее тянут? И опять сверлит мозг все тот же неизменный вопрос: Откуда в людях эта необходимость сбиться в стаю и гнать — гнать и травить — чужака, улюлюкая и завывая в один голос?
Татьяна сжалась в углу, глаза закрыла, губы дрожат. И молчит. А меня на части разрывает. С одной стороны, я знаю: то, что она молчит — хорошо. Захочешь на такое ответить — обязательно огрызнешься, зубы оскалишь, желчь к языку поднимется; а вот осядет ли она потом без следа? С другой стороны, я чувствую: нужно что-то сделать!! Нельзя такое с рук спускать; они ведь только еще больше в правоте своей уверятся! Но что?! Не могу же я ей подсказывать, чтобы она им в ответ тоже нахамила, или еще лучше: пощечину влепила — да со всего размаха! У меня же руки связаны! И как мне ее успокоить? Опять нашептывать, что люди — разные, и дураков вокруг хватает? И обращать на них внимание — только самому до их уровня опускаться? Так она — за один только сегодняшний день — уже столь раз от меня это слышала, что на нее уже и не подействуют, наверно, мои слова.
Когда ликующие защитницы прав детей вышли, наконец, из лифта, Татьяна нажала — почти вслепую — кнопку своего этажа и метнулась к двери. Даже со спины мне было видно, что она не то что на пределе, а уже далеко за ним. Стоит чуть ли не на цыпочках, готова в первую же секунду — как только лифт откроется — с места сорваться, выпрямилась, словно струна натянутая — и во всем ее облике слышится вопль отчаянный: За что?!
Так и случилось. Лифт открылся — и она ринулась к своей двери. Ее уже била дрожь, даже ключом в замок не с первого раза попала. Вот сейчас мне придется очень быстро за ней втиснуться. Распахнула дверь, вскочила в квартиру, словно в последний космический корабль, покидающий обреченную планету, и рывком эту дверь за собой захлопнула — как будто люк задраила.
Только на это сил ее и хватило. Привалилась к двери, обмякла всем телом — того и гляди, сползет сейчас прямо на пол. Тихо, тихо, Татьяна, тихо. Сейчас нужно сесть, сейчас самое главное — сесть. Давай пойдем потихоньку на кухню, это ведь — наше самое родное место, а в родном-то месте и стены помогают. Не будем же мы с тобой на полу в коридоре сидеть!
Послушалась. Стащила с себя куртку и, не глядя, протянула руку к крючку на вешалке. Промахнулась. И даже не обернулась, когда куртка упала. Ничего, я потом — когда она спать ляжет — вернусь, подниму ее, повешу. А пока пусть на полу валяется, ничего ей не сделается.
Татьяна медленно побрела на кухню — еле ноги волочит; спасибо, хоть за стены не держится. Давай, Татьяна, чайку поставим, а? У нас ведь и пирожные еще остались. Мы же собирались вечером в воскресенье отпраздновать успешное завершение трудовых выходных. Ну, ладно, пусть не очень успешное, но все же завершение — отчего же не отпраздновать?
Не хочет чаю. Зашла в кухню и даже до диванчика не добралась — рухнула на табурет у стола. Я устроился в своем любимом месте — почти напротив нее, как Франсуа в кафе — и стол так же между нами. Сгорбилась, локти на стол поставила, лицо в руки спрятала — и замерла. Опять меня не слышит. На меня (что-то слишком часто в последнее время!) вновь накатило ощущение полной бесполезности. Ну, зачем я ей, если помочь могу только в самых пустячных ситуациях? А когда ей действительно — по-настоящему — плохо, она остается одна. А я — сижу рядом и не знаю, что делать. Нет, знаю. Единственное, что я могу сделать — это говорить с ней. И я буду говорить, даже если она меня не слышит, даже если она не хочет меня слышать, даже если она и передо мной стенку свою защитную выстраивает. Этой стенке вырасти я не дам!