Нет, лучше я представлю себе, что она почувствует, когда я все-таки хлопну этой фигуральной дверью. Я провел еще один эксперимент с форточкой. Хлоп. Я исчез (Уй, мороз по коже!). Утром Татьяна просыпается и сразу чувствует, что что-то не так. Хоть бы не проспала завтра. Да нет, вроде, не должна — вон как рано сегодня легла. Итак, что-то — не так: никаких неожиданных мыслей, никаких внезапных побуждений… никаких трех успокаивающих вдохов, никаких проверок, закрыта ли дверь, никакой ограды от толчков в транспорте, никакого выключенного на ночь телефона, никакой спрятанной на вечер программы… Да она же не выживет! Сумеет ли тот — уравновешенный, убедительный — не забыть о таких мелочах? Я не верю, что она не почувствует, что что-то исчезло в ее жизни, что чего-то в ней не хватает! Она обязательно почувствует, она же все чувствует. Плохо ей будет, грустно, всплакнет, возможно… хотя последнее — вряд ли. Будет, как обычно, все в себе держать, наедине с тоской своей останется. Черт!
Что-то не очень мне хлопанье это помогает. Как ни крути, с какой стороны ни посмотри — не хочу я уходить. Нельзя мне уходить. Не могу я уйти. Никому от этого лучше не будет. Сколько бы ни помнил я ее, постоянно буду думать о том, где она, что с ней, о чем думает, как отбивается от назойливо-заботливого внешнего мира… и чем кончилась история с Франсуа?! И что это за жизнь у меня будет — с кем-то другим — с такими мыслями? Мне вообще кажется, что я очень долго не смогу ее забыть — никакие внешние воздействия не помогут. Может, мне как-то выкрутиться? А что, в самом деле: у нее был тяжелый день, столько испытаний — и все одно к одному сложилось. Тут кто угодно не выдержит, сорвется, наговорит в сердцах того, чего и в мыслях-то на самом деле нет. Если на каждую вспышку реагировать…
Да нет, этот номер у меня не пройдет. Татьяна — не вспыльчивая, просто так, в запале, такие слова у нее вырваться не могли — и не только я это знаю. Не удастся мне оправдание найти своему желанию остаться. А в наших отношениях ее желания — важнее. А значит, я все-таки обязан уйти. Но что же делать, если я чувствую, знаю, уверен, что это — неправильно?
Я опустил голову — только бы не смотреть в эти равнодушные небеса — и вцепился руками в подоконник. Что же мне делать? Что же мне теперь делать?
И вдруг за спиной у меня раздалось негромкое:
— Ты — кто?
Я резко развернулся, и первое, что я увидел, были ее огромные глаза. В них кружилось — водоворотом — столько чувств, что я онемел. Глаза у Татьяны всегда были «говорящими», когда она их не прятала, но сейчас… Удивление, недоверие, страх, любопытство, желание помочь… И все одновременно? Если боится, почему не бежит? И тут я заметил, что она стоит на пороге, держась одной рукой за притолоку двери, почти на цыпочках — словно сейчас сорвется с места и исчезнет в мгновенье ока. Но не бежит! Откуда любопытство-то взялось посреди ночи, в собственной кухне? И кому это ей захотелось вдруг помочь? Что она там пробормотала?
До меня дошел, наконец, смысл ее вопроса. Какой же хороший вопрос, и как вовремя! Кто я? Не кем я был. Или кем буду. Кто я сейчас — после того, что случилось. И нужно, наконец, назвать вещи своими именами: в моей жизни случился полный провал. Ошибку может допустить кто угодно. Неудача может постичь кого угодно. Но если ты потерпел такое поражение, что тебя попросили уйти? Если тебя попросили уйти, глядя тебе в глаза? Если, глядя ему в глаза, попросили уйти ангела-хранителя?
— Я? Уже никто, — тихо ответил я.
И тут я понял, что она не просто смотрела на меня — она со мной говорила. Рефлекс сработал автоматически: тело слилось с окружающей средой.
Глава 7. Игры воображения
Кое-как — на ватных ногах — я проковыляла три шага до кухонного уголка и опустилась на него. На самый край, конечно — чуть не упала, пришлось руками за стол схватиться. Резкое движение встряхнуло меня — в голове зашевелились хоть какие-то мысли. Зашевелились — и тут же заметались в панике. Я поставила локти на стол и обхватила голову руками, чтобы эти мысли не разнесли мне ее вдребезги.
Так. Попробуем разобраться со всем этим по порядку. Примерно неделю назад я вообразила, что я — робот, и так и прожила два дня, испытывая чувство близости к компьютеру, принтеру — к машинам, в общем — и чувство отчужденности к людям. Потом меня ненадолго отпустило. Примерно на сутки. После чего меня посетила мысль, что я — пришелец, заблудившийся среди галактик — которая развилась потом в душераздирающие картины космического одиночества. Затем опять два дня прошли в относительном спокойствии, если не считать того, что в ванной — непонятно, по какой причине, и в первый раз в жизни — я попыталась спрятаться от кого-то или чего-то. И теперь — вот это. Галлюцинация. Которая не только мне привиделась, но еще и разговаривала со мной.
Вот до чего доводят постоянные размышления. Вот до чего доводит стремление посмотреть на реальность со стороны. Вот до чего доводит желание оказаться выше житейских невзгод. Прыгнешь выше — и невзгоды окажутся покрупнее. Хочешь ощущать себя межгалактическим бродягой — получишь проблемы космического масштаба. Будешь пестовать мысли об одиночестве — начнешь дома, в собственной ванной, прятаться… от стиральной машины, наверное. Она же к тебе — роботу — скоро в компанию напросится, чтобы пообщаться.
Наверно, лучше мне самой попроситься в психушку. К невропатологу на прием записаться, чтобы направление дал, или по прямому адресу направиться, чтобы самой сдаться? А то — не ровен час — кто-то спросит на улице, который час, или просто посмотрит в мою сторону — а я на него и брошусь, отражая атаку зарвавшегося агрессора. Тогда меня к ненормальным насильно отправят. Да еще со скандалом. Стыда не оберешься.
Нужно чаю попить. Говорят, что однообразные, рутинные, привычные действия успокаивают. Я где-то читала, что психических больных поощряют к нетяжелому физическому труду — плетению корзин, например. Переплетешь ивовые прутики тысячу раз подряд — любые фантазии умрут со скуки.
Я встала и медленно пошла в коридор, чтобы свет на кухне включить. Страшно как-то в темноте. Того и гляди, чайник пожалуется, что вот и ночью работать его заставляют, заварник поинтересуется, черный или зеленый чай пить будем, холодильник напомнит, что в нем второй день уже пирожные томятся… Ха, точно, у меня ведь пирожные есть! Если я определенно схожу с ума, нужно напоследок всеми удовольствиями насладиться. Потом, на казенном пайке, никто меня баловать не будет. Хм. Тогда я лучше вместо чая кофе выпью. Гулять — так гулять, а потом — хоть потоп. Сейчас плита взбунтуется, начнет фокусы с глотанием огня показывать…
Кстати, и халат одеть нужно. Что-то меня дрожь бьет — хотелось бы думать, что от холода. Да и то правда, апрель на дворе — в ночной рубашке кто угодно начнет дрожать от холода. По крайней мере, на физические воздействия мой организм — пока еще — реагирует нормально. Может, для пущей проверки ущипнуть себя? Нет, не хочу — синяк может остаться.
Я надела халат, потуже затянула пояс и вернулась в кухню, щелкнув по дороге выключателем. На пороге я на мгновенье остановилась — нет, вроде, ничего необычного. Как, однако, свет все преображает! Моя родная кухня: все — на своих местах, и никаких аномалий. Может, мне действительно в темноте, да спросонья, невесть что привиделось? Всему же есть рациональное объяснение. Например, машина внизу ехала, свет фар от витрины отразился, тень от дерева бросил мне на окно… а мне и показалось, что рука чья-то к форточке потянулась. А форточка чего хлопать перестала? И как могла тень дерева до седьмого этажа дотянуться? Нет-нет. Не буду я сейчас ни о чем больше задумываться. Хватит уже.
Я налила в турку воду, всыпала туда кофе и, включив газ, поставила ее на плиту. И тут — краем глаза — я заметила у себя за спиной, у окна, какое-то мимолетное движение. Я резко повернулась и… Он. Тот же самый. По-моему. По крайней мере, такой же худенький и невысокий. А больше о нем ничего и не скажешь. Во всем остальном он был какой-то… никакой. Не блондин и не брюнет, волосы — короткие, но не ежиком, глаза — скорее светлые, но какие-то прозрачные, нос — средний, рот — не большой и не маленький, брови — бесцветные… Вот-вот, какой-то он весь — бесцветный. Невзрачный. На такого десять раз подряд посмотришь — не запомнишь. Но взгляд…